Устройство госпиталя я понял быстро. Оно было стандартное, еще Пироговым заведенное: разделяй потоки. Делили здесь по двум линиям сразу.

Первая линия — сословная. Офицерское отделение помещалось в бывшей конторе пароходства. Настоящие палаты, койки с чистым бельем, фикусы в кадках. Чисто, светло, тихо. Нижние чины лежали в самих складах. Огромные кирпичные коробки, внутри нары, печи-времянки, и люди, люди, люди — вповалку и впритык. Внутри стоял слитный гул: стоны, храп, чей-то бред, какие-то стуки. Между нарами ходили санитары, и среди них было много китайцев — таскали ведра, дрова, носилки. После разговора с Азаровым я смотрел на них по-другому. Который просто таскает ведра, а который заодно считает эшелоны и запоминает разговоры — по лицу не различишь. По лицу тут вообще ничего не различишь.

Вторая линия — медицинская. Инфекционное отделение стояло на отшибе, за отдельным дощатым забором. Тиф, дизентерия, карантин. У калитки таз с раствором и сторож, дорожка посыпана известью. Туда без дела не совались даже свои. Терапевтический корпус — пневмонии, обморожения, истощение: худые лица, кашель на десятки голосов. И чистая хирургия, сердце госпиталя. Отдельный корпус, вымытые окна, у входа санитар в свежем халате. Через приоткрытую дверь была видна предоперационная: никелированный блеск инструментов на столике, двое врачей в белых фартуках. Здесь работала здешняя элита: свежие ранения, плановые операции, чистая красивая работа, из которой выходят отчеты в Главное управление и статьи в «Русском враче».

За терапевтическим корпусом обнаружилась кухня: котлы, пар из дверей, очередь ходячих с котелками. Дальше цейхгауз, прачечная, из которой валил пар, и мертвецкая — низкий сарай в стороне, у которого стояли пустые сани. Возле цейхгауза фельдшер ругался с каптенармусом из-за белья, и по затверженным интонациям обоих было понятно, что ругаются они так каждый день и еще ни разу никто не победил.

А в дальнем углу двора стоял еще один корпус. Длинный кирпичный склад.

Гнойное отделение. Гангрены, флегмоны, обширные нагноения — все, кому не повезло дважды: сперва с пулей, потом с раной. Для здешней хирургии такой диагноз часто означал одно из двух. Либо немедленная ампутация с хорошим шансом умереть от шока на столе, либо медленное умирание на нарах. У дверей барака курил санитар, затягиваясь глубоко и жадно. Снег на дорожке от конторы к этому бараку лежал очень утоптанный.

Санитар докурил, заметил меня и присмотрелся к моей шинели с докторскими погонами.

— Вы, ваше благородие, никак туда?