— Морякам спасибо, — сказал он Рощину коротко, поднимаясь. — Продолжайте.

И пошёл дальше, вниз, к стрелковым позициям, — там его ждали так же, как ждали здесь. Адъютант на ходу открыл полевую книжку и вычеркнул в ней что-то — одно из многого, расписанного на день вперёд. Солдаты у хода сообщения провожали шинель глазами.

Холодок пришёл позже, когда спины уже скрылись за траверсом. Я отогнал его: до вечера было много работы.

— Видал? — Рощин глядел генералу вслед из-под ладони. — Четвёртый раз у меня. И всякий раз я потом землю рою вдвое веселей. Как он это делает — не знаю. Наука не моя.

Он похудел за эти недели. Румянец сошёл, залысины отросли к затылку, у рта легли две новые складки. Но кружку с чаем он держал всё тем же хозяйским манером и на гору свою смотрел по-прежнему — как на палубу.

— Держи. — Я отдал ему листы. — Квадраты по западному сектору пересчитаны, отливная поправка новая. И заявок на тебя, Глеб, теперь очередь: пехота распробовала.

— Пехота распробовала — японец тоже, — сказал он без жалобы, просто как факт. — Вчера два раза примерялся по нам шестидюймовыми. Недолёт, перелёт. Ищет.

— Найдёт?

— Может, и найдёт. На то и война. — Он сложил листы в планшетку, щёлкнул кнопкой, и разговор этот ему явно наскучил. — Оставайся к обеду. У меня повар из комендоров — щи даёт такие, что штаб бы плакал.

Щи и вправду были хороши. Мы ели в блиндаже, под тремя накатами, при лампе; наверху изредка, лениво, как далёкий прибой, ворочался обстрел. Рощин рассказывал про своих людей — кто из какой губернии, кто как боится и как перестаёт бояться; про фейерверкера, который выучился по его листам считать быстрее самого Рощина и теперь этим невыносимо гордится; про то, что к зиме надо бы вторые нары в блиндаж, а лесу нет, и где он будет воровать лес, он уже присмотрел. И ни разу за весь обед он не сказал ничего такого, что можно было бы выбить на памятнике. За это я его и любил. С ним война была работой, а не судьбой.

Уезжая, я оглянулся с седловины. Батарея с её точки была как на чертеже: три площадки, погребки, нитка хода сообщения. Я поймал себя на том, что смотрю на неё глазами чужого наблюдателя.

* * *

Семнадцатого октября Ноги пошёл в третий раз.

С рассвета одиннадцатидюймовые били по восточным фортам так, что гул стоял и у нас, на западе, — сплошной, без промежутков, будто где-то за горами катали исполинские бочки. К десяти зашевелился и наш сектор. Полевые батареи японца открыли по всей линии. В паузах — винтовочная трескотня. Штурм расползался по фронту.

Батарея Рощина работала с утра без роздыха.