Каждый взрыв объяснялся в журнале «учебным подрывом», и с берега на наши «учения» уже приходили глазеть свободные от вахты. Бумажная тишина держалась — на честном слове и на скуке зрителей.

Но покуда катера чистили воду, меня грызло другое. Как он нашёл тропу?

По бумагам — не мог: в бумагах тропы не было, а у фальшивых скал по-прежнему не появлялось ни дымка. По случайности — не верилось: две закладки из пяти возможных, обе в обязательных коленах, случайность так не умеет. Оставалось третье, самое простое и самое неприятное. Я взял бинокль, Гаврилова и полдня светлого времени и полез на сопку над Голубиной — туда, откуда сам бы смотрел, если бы хотел видеть бухту, тропу и все наши ночные хлопоты разом.

Подъём занял два часа. Сопка была лысая, обдутая, снег на ней лежал языками, между камней — жёсткий, как соль. Гаврилов шёл первым, читая склон, как читают воду: тут прошли бы, тут нет, тут удобно лежать. На гребне ветер ударил в лицо так, что слезились глаза, — и бухта открылась внизу вся: боны, приёмный створ, оба колена тропы, различимые по одной лишь ряби на воде. Отсюда наша тайна читалась, как читается чужой почерк на просвет.

Первая точка — та, куда я поставил бы наблюдателя сам, — оказалась пуста: гладкий снег, ни следа. Вторая, за камнем, — тоже. Стройная моя версия начинала стоить дешевле подъёма, когда Гаврилов, забиравший всё выше по гребню, свистнул по-птичьи.

Лёжка была под самым гребнем, в затишке между камней. Утоптанный снег. Вмятина от локтей и колен — долгая, обжитая. Обрывок пеньковой циновки. Три гильзы от винтовки, не нашей. Кострища не было — человек, лежавший тут, огня себе не позволял, а значит, лежал не сутки и знал своё ремесло.

Я присел и тронул вмятину перчаткой: снег в ней был укатан до наста — так налёживают неделями. Я месяц строил тайну на воде: фальшивые листы, бумажная тишина, маршруты в голове. А он лёг на брюхо на моём берегу и смотрел. Уши в штабе я искал зря. Глаза лежали на сопке.

— Вернётся? — спросил Гаврилов, по-охотничьи обшаривая гребень глазами.

— Не сюда. Таких мест над бухтой — до дюжины, и все он знает не хуже нашего. — Я сложил бинокль. — Сюда теперь будем возвращаться мы.

* * *

Караван тем временем ждать не мог: крепость ела, стреляла и болела, и Ван с грузом уже вторые сутки отстаивался у Шаньдуна.

Обход мы считали с Огарёвым вдвоём, над картой, при задраенном иллюминаторе.

— Пятое колено, — сказал я. — По логике капкана оно чистое: узость дальняя, обходная, он не мог знать, что мы про неё помним.

— По логике. — Огарёв поскрёб карту ногтем, будто пробовал глубину. — А ежели у него логика длиннее твоей на одно колено? Ежели он для того два и минировал, чтобы ты в пятое сам пришёл?