В соборе НКВД я сегодня был, освящал патроны для моего нагана, получал благословение от нашего пресвитера. Все подготовлено, все готово, все будет хорошо… Ведь будет же, да?

Твердохлебов тем временем огляделся по сторонам и, достав из-за пазухи фляжку, быстро к ней приложился.

— Эй, ты чего? А стрелять ты как будешь?

— Не боись, пехота. Это не выпивка, это реквизит.

С этими словами он протянул фляжку мне. Я быстро нюхнул ее — никакого запаха. Вода. А, ну да — мы же рабочие с завода, решившие чуточку отдохнуть, пока жены не видят, да милиционеров поблизости нет.

На какую-то секунду я оторвался от наблюдения за Марусей, а когда снова обернулся… Нет, слава богу, ничего за эту секунду не произошло, она продолжала прогуливаться, прошла мимо входа, мимо продавщицы цветов… С другой стороны — что могло произойти-то? За ней, не отрываясь, смотрит Чеглок, да и Твердохлебов, хоть и размахивает рукой, изображая пьянчугу, который что-то рассказывает собутыльникам, а сам вторую руку держит рядом с карабином.

Что-то мне не нравилось. Что-то, кроме того, что Маруся рискует собой. Что-то, что-то, что-то…

Кто-то.

Торговка цветами. Бумажными, понятное дело, откуда в апреле живые цветы? Сутулая, лицо отекшее, но со следами былой красоты. Тележка, огромная, тяжелая, сверху на ней лежат пучки бумажных роз, тюльпанов, гвоздик… Почему она тяжелая? Будь это обычные цветы — понятно, они в ведрах с водой стоят, но эти-то бумажные. Они — легкие. А тележка — тяжелая. Что там в этой тележке, под цветами?

Кто там?

— Степа. Степан. Кречетов!

Я, не слыша приказов начальника, сорвался с места и побежал вперед, на ходу доставая наган.

Цветы взлетели вверх бумажным фонтаном, и из тележки цветочницы выскочил наружу высоким прыжком…

Попрыгунчик.

Выскочил и огромными, неестественно быстрыми прыжками, помчался за моей Марусей. Которая услышала топот и начала оглядываться. Только начала, медленно, очень медленно!

Где там Твердохлебов⁈

— Маруся!!! — закричал я и начал стрелять из ставшего вдруг неповоротливым нагана.

Мимо! Мимо! Мимо!

Бах!

Хлопнул карабин за моей спиной и попрыгунчик, дернувшись в прыжке, приземлился уже не на ноги, а покатился по земле огромной подстреленной птицей.

— Ванечка!!! — завопила цветочница и бросилась к нему. Схватила, затрясла за плечи, взвыла, — Аааа, фараоны! Ненавижу!

Выхватила маленький браунинг и начала стрелять в нашу сторону. Хлопнул еще один выстрел, и она завыла, катаясь по земле и зажимая плечо, заливавшееся кровью. Я пробежал мимо и схватил Марусю в объятья.

— Никогда, — шептал я, целуя ее бледное лицо, — Никогда больше!