— Агенты Кречетов и Григорьев, — представился я, — Профессор Вагнер?

— Вагнер, товарищи, это знаменитый композитор девятнадцатого века. А я — Вангер.

Он добавил в колбу с одной бесцветной жидкостью другую бесцветную жидкость из пробирки. Никаких изменений не произошло, но профессор Вагнер… то есть, Вангер, удовлетворенно хмыкнул и развернулся к нам, опустившись на стул:

— Присаживайтесь.

Мы вместе с Григорьевым, с интересом осматривавшим помещение, сели на предложенные стулья и я уже было раскрыл рот, чтобы спросить, что он делает с собаками и где они вообще, как профессор выкинул удивительную штуку.

Он как бы раздвоился.

Нет, перед нами не появились даа профессора Вагнера… тьфу, Вангера. Просто один его глаз обратился в нашу сторону, а второй, прямо как у хамелеона, повернулся в другую и левая рука профессора начала что-то записывать в большой блокнот.

Как будто одно тело делили два человека и сейчас один из них занимался продолжением опытов, а второй разговаривал с нами.

Я даже на мгновенье подумал, что перед нами — двоедушец, но потом отбросил эта мысль.

Двоедушец — это колдун, который после смерти ухитрился подселить свою душу в тело другого человека, да так с тех пор и живет, вторая душа в одном теле. Но двоедушцы вот так себя не ведут. Душа колдуна просто прячется, за первой душой, отчего его очень трудно обнаружить, даже проверку пресвитерами они проходят на раз, да при необходимости, может душу хозяина тела задвинуть и вперед вылезти, сам телом управлять, так что первая душа потом и не прмнит ничего. Матерые, долго в ином теле живущие двоедушцы, могут научиться отделять двойника — недолго живущий слепок с тела, в котором душа колдуна находится. Но вот так, чтобы тело одновременно двумя душами управлялось — так двоедушцы не могут. Если профессор и колдун — то гораздо более необычный.

3

Почувствовав некоторое напряжение, Вангер посмотрел на меня с Григорьевым. Ага, вы правильно поняли — одним глазом на меня, другим на него.

Надо было всё же пресвитера брать… Не люблю я, конечно, нового, с Цюрупой гораздо легче работалось, но как пресвитер он своё дело знает. А есть вещи, которые навскидку, без пресвитера, и не определишь.

Профессор смущенно кашлянул и глаза вернулись к человеческому положению.

— Прошу прощения, — честно говоря, никакого сожаления в его голосе не было, — привык так работать, забываю, что для обычного человека это зрелище непривычное.

— Что за магия? — спросил Григорьев. В его голосе чувствовалась некоторая настороженность и я его прекрасно понимаю: всё непонятное настораживает, а непонятная магия настораживает вдвойне. Если не втройне.