Но слова, услышанные вчера в издательстве, снова зазвучали в голове.

«С Воронцовой тоже всё началось с проекта».

— Просто я услышала, что меня сравнивают с вами, — призналась Тата. — И немного растерялась.

Ирина тихо выдохнула и отложила карандаш.

— Ох уж эти разговоры.

Она посмотрела на Тату внимательно, но без жалости или снисходительности.

— Татьяна, Андрей не сделал меня писателем. Как не сделал вас художником. Но людям всегда проще объяснить чужой успех постелью, чем признать талант.

Тата опустила взгляд на собственный эскиз.

— Наверное.

— Не наверное.

В голосе Ирины впервые появилась твёрдость.

— Андрей действительно много работал над моей первой книгой. Он отстаивал её перед редакцией и заставлял меня переписывать главы, которые я считала законченными. Но текст всё равно пришлось написать мне.

Она придвинула к Тате эскиз со следом от фотографии на стене.

— Так же как эту работу никто не нарисует вместо вас.

Тата посмотрела на светлый прямоугольник, смещённый к краю стены. После исправлений он действительно стал сильнее: сначала взгляд видел пустую комнату и только потом замечал место, где когда-то висела фотография.

— Спасибо, — произнесла она.

— Не за что. А теперь давайте вернёмся к работе. Мы и так потратили слишком много времени на личную биографию, которой в этой книге быть не должно.

Тата невольно улыбнулась.

Через несколько минут они снова спорили о развороте.

Ирина хотела убрать из текста упоминание детских сапог. По её мнению, прямое объяснение делало иллюстрацию слишком очевидной.

— Но без него читатель может не понять, почему они стоят у крыльца, — возразила Тата.

— А ему обязательно всё понимать?

— Нет. Но он должен почувствовать, что ребёнок только что забежал в дом.

— Именно поэтому сапоги и должны остаться только на рисунке. Если я напишу об этом в тексте, читателю уже нечего будет почувствовать самому.