К утру все стихло. Противник, оставив на подступах до пятисот своих солдат и горы вооружения, ретировался. Потеряли и мы людей — война без жертв не бывает, и каждая такая потеря — словно ножом по сердцу, но японцы заплатили вдесятеро дороже.

Однако радоваться было рано. Их наглость после такого разгрома лишь подтверждала, что это не конец, а только начало. Авиаразведка докладывала о подтягивании новых сил к нашим флангам, об усилении японской авиации.

Они зализывали раны, чтобы нанести новый, еще более сильный удар. Меня бесила эта восточная упертость, но и вызывала невольное уважение. Хороший враг — тот, кто не сдается, но тем вернее его нужно уничтожить.

Оборону, построенную на скорую руку, Восемнадцатого сентября мы подписали с Никишевым и Богдановым приказ № 00148. Это была не просто бумага. Это была плоть и кровь будущей обороны.

Я разделил полосу на два боевых участка — Южный и Северный, во главе поставил проверенных командиров, Потапова и Терехина. Да, я знал, что в будущем Потапов попадет в плен, но это не отменяло, что здесь и сейчас он был первоклассным командиром. Я дал им право в критический момент вводить в бой танковые батальоны — без долгой волокиты с запросами в штаб. Скорость решает все.

Мы строили оборону вглубь, с отсечными позициями, чтобы любое вклинивание противника оборачивалось для него ловушкой. Приказал держать бойцов в укрытиях во время артналетов, минировать передний край, опутывать его колючкой. Каждая мелочь, каждая траншея — это чья-то спасенная жизнь. Жизнь наших бойцов.

Стоя у карты, я чувствовал, как внутри закипает знакомая ярость. Хорошо, самураи. Вы хотите войны? Вы ее получите, но это будет не ваша война. Это будет та война, которую я, Алексей Волков, наученный горьким опытом Афгана, принесу вам сюда, в монгольские степи. И вы еще пожалеете, что не оставили свои амбиции после ночи на тринадцатое сентября.

* * *

Семья прибыла в Соловьевск на закате, когда длинные тени от бараков и штабных машин ложились на вытоптанную землю. Мне доложили об их прибытии, когда я заканчивал диктовать очередную шифровку. Сердце странно и тяжело стукнуло в груди — не мое, а то, что осталось от него, Жукова, но и мое тоже, потому что я уже сжился с этой судьбой.

Я вышел из палатки и увидел их. Стояли у грузовика, пыльные, уставшие. Александра Диевна, высокая, прямая, с лицом, осунувшимся от дороги. И две девочки — Эра и Элла, притихшие, с огромными глазами, в которых читалась и усталость от долгого пути, и робкое любопытство.

— Георгий, — первой заговорила Александра Диевна.