Ее голос был ровным, но в нем слышалось напряжение.

Я подошел, чувствуя себя нелепым актером на чужой сцене. Что я мог сказать им? Что я не совсем тот, кого они ждали? Нет. Этого они, да и никто никогда не узнает. Хотя бы потому, что подобные заявления попахивают психушкой.

— Саша, — выдавил я, и это имя показалось мне чужим. Наклонился к девочкам. — Дочки…

Элла, младшая, не выдержала и рванулась ко мне, обвившись тонкими ручками вокруг шеи. Ее волосы пахли пылью.

— Папка! — прошептала она, зарывшись лицом в мою гимнастерку.

Я обнял ее, и что-то острое, давно забытое, стиснуло горло. Эра стояла чуть поодаль, смотря на меня с серьезным, не по-детски оценивающим взглядом. Она была старше, больше понимала.

Мы устроились в моей тесной командирской землянке. Александра Диевна разливала чай, привезенный из Москвы. Девочки, ожив, наперебой рассказывали о дороге, о поезде, о том, как видели в степи диких лошадей.

Я смотрел на них, слушал и чувствовал, как внутри нарастает тяжелое, холодное решение. Здесь, в двух шагах от линии фронта, под вой сирен и гул артиллерии? Нет. Это было бы безумием и предательством.

Когда девочки немного успокоились, я встретился взглядом с Александрой Диевной.

— Здесь вам оставаться нельзя, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Это не место для женщин и детей.

Эра испуганно посмотрела на меня. Элла захныкала:

— Мы же только приехали… Мы с тобой, папка.

Я взял ее маленькую руку в свою, грубую, исчерченную морщинами и шрамами.

— Знаю, ласточка, но здесь война. А вам нужно быть в безопасности. Поедете к бабушке, обратно в Смоленск. Там сейчас яблоки в саду… Вам там лучше…

— Георгий, — снова начала Александра Диевна, и в ее глазах я прочел не упрек, а понимание.

Она знала меня — настоящего. И, возможно, чувствовала что-то необъяснимое во мне нынешнем.

— Решение окончательное, Саша, — сказал я твердо, уже голосом комкора. — Завтра же утром вас отправят обратно. Сопровождение будет.

В землянке воцарилась тишина. Элла тихо плакала, уткнувшись в плечо сестры. Я встал, подошел к ним, положил руку на голову Эры.

— Война не навсегда, — сказал я, и это была правда, которую знал только я один. — Она кончится. И мы будем вместе. А пока моя война — здесь. А ваша — ждать меня. Ждать и беречь себя. Это ваш фронт.

На рассвете я вышел из землянки, оставив их одних. Черная, беззвездная ночь выцветала. Где-то на востоке вспыхивала зарница — то ли гроза, то ли артобстрел. Я стоял и смотрел в эту темноту, сжимая в кармане комок платка, который подарила Элла на прощание.