— Тогда вы их окружите? — Штерн язвительно усмехнулся. — Блестящий план. Если бы не одно «но». А что, если они не исчерпают силу? Что если их удар окажется сильнее, чем вы предполагаете? Они прорвут оборону, выйдут к переправам, и отрежут всю вашу группировку! Вы ставите на кон весь фронт, Жуков! На кон всю нашу оборону на Дальнем Востоке!

Он подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и нервным потом.

— На чем основана ваша уверенность? На смутных предчувствиях? На донесениях ваших «охотников»? Москва уже в курсе ваших игр с этим… отрядом 731. Берия, конечно, в восторге, но мы с вами воюем, а не ставим эксперименты!

Значит, Суслов все же успел настучать. Или Кущев. Неважно.

— Моя уверенность основана на анализе их тактики, Григорий Михайлович, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Они упрямы. Они бьют в одну точку, пока не пробьют. Июльская операция у Баин-Цагана, да и последующие попытки прорыва нашей обороны — тому подтверждение. Они попробуют повторить его, но с большими силами. На том же направлении.

— Вы строите стратегию, основываясь на догадках! — взорвался Штерн. — Вы видите повсюду заговоры и гениальные планы противника! Мне кажется, ваша… кипучая деятельность, ваши ночные вылазки и покушения, в конце концов, довели вас до паранойи, товарищ Жуков!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и обжигающие, как пощечина. В этот момент я чувствовал себя не Героем Советского Союза Жуковым, а капитаном Алексеем Волковым, которого уличают в гигантской, не по рангу, авантюре. Однако теперь я — не капитан.

— Это не паранойя, товарищ командарм, — тихо, но отчетливо произнес я. — Это расчет. Я не прошу вас довериться мне. Дайте мне сорок восемь часов. Если мой расчет не оправдается, отдавайте под трибунал.

— Ни одного часа! — отрезал Штерн. — Немедленно верните части на передовую! Я подпишу приказ. Что касается вас… Я вынужден буду поставить вопрос перед наркоматом обороны о вашей дальнейшей пригодности к командованию. Новый рапорт будет отправлен сегодня же. Ваша самодеятельность закончена. Вы поняли меня?

Мы стояли друг против друга, два советских командира, два сильных человека, воле которых предстояло определить судьбу десятков тысяч бойцов. Он — представитель предыдущей генерации командиров, здравомыслящий, осторожный, верящий в уставы и отчеты. Я — чужак, пришелец, играющий ва-банк с единственной козырной картой — знанием будущего, которое с каждым часом все больше расходилось с реальностью.

— Понял, — кивнул я. — Разрешите идти?

— Идите! И убереги вас бог от неподчинения…