Именно он, Танака, под личиной Ватанабэ, мысленно провел линию на карте — прямо на центральный участок русской обороны. И послал предупреждение.

И теперь, спустя сутки, из радиорубки штаба округа доносились сдержанные, но полные отчаяния голоса. Обрывки фраз: «…прорвались…», «…встречный бой…», «…огромные потери…», «…снабжение прервано…».

План, в успех которого так верило командование Квантунской армии, рухнул. Не просто провалился — был обращен в сокрушительное поражение. Русские не только устояли. Они подготовили ловушку и с холодной, расчетливой жестокостью разгромили лучшие части.

Дверь в кабинет распахнулась без стука. На пороге стоял его непосредственный начальник Ватанабэ, майор Осима. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гримасой ярости и неверия. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Ватанабэ! — его голос был хриплым от крика. — Вы видели сводки⁈ Это… это невозможно!

Майор тяжело дышал, облокотившись о косяк двери.

— Наши части… они гибнут в каком-то страшном месиве! Русские будто бы знали о наших планах! Как⁈ Кто дал им наши карты⁈

Танака медленно поднял голову, прикрыв свое лицо маской вежливой озабоченности.

— Версия предательства, господин майор, выглядит наиболее вероятной. Или… — он сделал паузу, — русская разведка оказалась эффективнее нашей.

— Молчите! — рявкнул Осима, но в его крике слышалась беспомощность. Он схватился за голову. — Что я буду докладывать?.. Что мы скажем Токио?.. Весь цвет армии…

Он бессильно опустился на стул возле двери, уставившись в пустоту. Танака наблюдал за ним, и внутри него боролись противоречивые чувства. Чувство выполненного долга — он сделал все, что мог, чтобы предупредить.

И острая, почти физическая боль — боль офицера, вынужденного наблюдать за разгромом своей армии, пусть и ставшей для него чужой.

— Господин майор, — тихо произнес Танака. — Возможно, следует запросить данные о потерях и начать планирование эвакуации раненых и отвода уцелевших частей, пока противник не замкнул кольцо полностью.

Осима мрачно хохотнул.

— Отвод? Камацухара не отведет никого. Он будет стоять до последнего солдата. Он предпочтет смерть позору. — Он посмотрел на Танаку пустым взглядом. — Мы все будем стоять до конца.

Майор поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел, оставив дверь открытой.

Танака снова остался один. Он подошел к окну. Вечерний Харбин жил своей жизнью. Где-то там, в тысяче километров к западу, в дымной степи, гибли люди, которых он когда-то считал товарищами. А здесь, в этом кабинете, сидел «охотник», чья охота только что увенчалась успехом. Успехом, который пах не триумфом, а пеплом.