Бандюки держали мою супругу в гараже в частном секторе. О стрельбе не могло быть и речи — можно было положить с десяток ничего не подозревающих обывателей. Поэтому действовали по-тихому. Сняли охрану, взломали замок, вытащили еле живую Нину.

Из моих пацанов не пострадал никто. А вот с местной группировкой отношения испортились окончательно. Пришлось, переехать в Москву. Погоны я снял. Работал в частных охранных фирмах. Так что на пенсию заработал.

Давно это было. И вот теперь я пенсионер, один в трехкомнатной квартире. Моя единственная радость, встреча с пацанами — такими же седыми или лысыми бывшими вояками, ветеранами ОКСВА.

А еще в последние годы — «Бессмертный полк». Если здоровье позволяет, 9 мая я выхожу на улицу, независимо от погоды. Ведь я еще далеко не старик. Если бы мотор не подводил, я бы опять устроился на работу. Не из-за денег, а ради того, чтобы не сидеть сиднем дома.

Вот и сегодня, когда с улицы доносились звуки духового оркестра, репетирующего «Священную войну», смех детей и общий гул предпраздничного оживления, я неторопливо собирался.

Взглянул на часы — пора было выдвигаться к месту сбора «Бессмертного полка». На столе, рядом с не надетой пока фуражкой, лежали два портрета. Два русских солдата. Оба Волковы. И оба совсем молодые.

Мой дед, младший сержант Иван Алексеевич Волков. Пропал без вести подо Ржевом в сорок втором. От него не осталось ничего, кроме этой пожелтевшей фотокарточки, которую он прислал с фронта моей, тогда еще беременной бабке. Потом это фото увеличил и повесил на стену мой отец.

Второй портрет — цветная фотография второго Ивана Алексеевича Волкова, старшего лейтенанта ВДВ, моего единственного сына, погибшего в Сирийской Арабской Республике, в городе Пальмира, при зачистке городских кварталов от бандформирований.

Потом я открыл шкатулку, где хранил свои регалии. Кроме государственных наград в нем лежало кольцо. Не обручальное, а грубовато сработанная из самоварного золота печатка, с надписью «ВДВ» и нашей эмблемой. Подарок моих курсантов, который они вручили мне, когда я подал в отставку в девяносто пятом. «Чтобы, товарищ подполковник, нас не забывал!» — кричали они тогда, уже подвыпившие, на моей скромной «дембельской» вечеринке.

Я его только раз и надел. Стеснялся, что ли? А сейчас, почему-то, захотелось надеть снова. Печатка скользнула на безымянный палец правой руки, уперлась в костяшку, но села идеально. Словно ждала этого момента тридцать лет.

И тут сердце, зажатое в тисках, сдавила знакомая тупая боль. Я замер — только не сегодня! Сделал глубокий, прерывистый вдох. Эти приступы с каждым днем повторялись все чаще и становились все напористее.