— Мы обосновались в пятнадцати километрах севернее, на зеленой поляне. Назвали это место «Городок 'Героической». Четыре монгольских юрты и госпитальная палатка под типографию.

Я хмыкнул:

— В голой степи ваши белые юрты — хорошая мишень для японской авиации. Надеюсь, зенитки прикрывают?

— Совершенно верно. И сетями маскируем. Но главное — люди. У нас собрался уникальный коллектив. — Он достал блокнот. — Молодые ребята из армейской газеты — Певзнер, Трояновский, Ломазов. И московские писатели — Ставский, Славин, Симонов, Лапин…

— Симонов? — переспросил я. — Тот, кто стихи пишет?

— Он самый. Все они, за исключением Ставского и Славина, в интендантских званиях. Петлицы зеленые, писатели над этим подтрунивают, вспоминая слова Суворова о коорыстолюбивых интендантах, но в душе, конечно, хотели бы комиссарских петлиц.

Я слушал, попивая чай из жестяной кружки. Армейская пресса… В Афгане я к ней относился с прохладцей, особенно — когда в стране грянула перестройка, но здесь понимал — ее роль иная. Она должна была поднимать дух бойцов и командиров, сплачивать их.

— Расскажите о них подробнее, — попросил я. — Как работают в боевых условиях?

— По-разному, но все — достойно. Кружков, например, попал с бронемашиной в малозаметное проволочное заграждение под огнем. Шутя рассказывает, как им пришлось «ногтями и зубами» перекусывать проволоку. Славин… — Ортенберг улыбнулся, — их «эмку» японский бомбардировщик гонял по степи. Чудом нашли щель на одного бойца — вчетвером в нее втиснулись. Машину, конечно, разбомбили. Шли потом пешком.

— А Розенфельд? — вдруг спросил я, вспомнив фамилию из одного донесения о работе корреспондентов на передовой.

Ортенберг удивился моей осведомленности.

— С Розенфельдом забавный случай вышел. У реки их застали бомбардировщики — нырнул в воду и просидел там полдня. Вылез мокрый, но довольный — от жары спасся.

Я усмехнулся. Люди привыкали к войне, находили в ней повод для шуток, хотя, конечно, когда за твоей машиной гоняется японский истребитель, тут точно не до смеха.

— Самый храбрый у нас — Ставский, — продолжал Ортенберг. — У того, кажется, и инстинкта самосохранения нет. Всех новичков он выводит «на смотрины» — знакомит с передовой. А вот про Темина… — он замялся.

— Что с Теминым?

— Нашелся кто-то, кто упрекнул его в «трусости и дезертирстве», а это неправда. Я его к себе забрал.

— На каком основании? — я нахмурился.

Я вспомнил, что некий Темин был хорошим фронтовым фотокором. Во время Великой Отечественной, с Юго-Западного фронта он самовольно улетел в Иран, когда наши войска туда вошли. Добыл уникальные снимки. Редактор счел это нарушением устава.