— Снабжение, — перебил Сталин. — А как у вас со снабжением?

— Снарядов и горючего хватит на две— три недели активных боев. Просим подбросить еще.

— Подбросим. Что еще?

— Людей, товарищ Сталин. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии потеряли много людей и техники. 19-й и 22-й мехкорпуса тоже нуждаются в пополнении. Если можно — маршевые роты, хотя бы по пять тысяч человек на армию.

— Будут люди. Через неделю отправим, а прямо сейчас к вам выдвигаются первые дивизии Московского ополчения для строительства оборонительных сооружений на восточном берегу Днепра… Кстати, что у вас по авиации?

— Авиация работала хорошо, товарищ Сталин. 12-я бомбардировочная дивизия Аладинского нанесла серьезный урон противнику. И все же потери есть, просим пополнения самолетами и личным составом.

— Самолеты и летчики будут. Дальневосточные авиаполки уже в пути. Что еще?

Я помедлил. Был еще один вопрос, который нужно было решить сейчас.

— Товарищ Сталин, разрешите представить к наградам отличившихся в операции. Генерала-майора Фекленко, генерала-майора Кондрусева, генерала-лейтенанта Филатова, генерала-майора Жадова, полковника Аладинского. И командира партизанского соединения майора государственной безопасности Бирюкова.

— Представляйте. Я подпишу.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

После небольшой паузы, вождь заговорил снова, и в голосе его впервые за весь разговор появились теплые нотки:

— Вы хорошо поработали, товарищ Жуков. Очень хорошо. Я доволен.

Я молчал, не зная, что ответить. Похвала Сталина — это не просто слова. Это признание заслуг со всеми вытекающими отсюда последствиями. И не только для меня лично, для фронта в целом.

— Товарищ Сталин, я делал свою работу. И делали ее не я один — все, кто дрался там, под Минском и Могилевом.

— Знаю, — голос вождя снова стал сухим. — И все-таки командовали вы. И вы сделали невозможное. Продолжайте в том же духе. Минск оставляем, но не сдаем. Мы еще вернемся туда.

— Вернемся, товарищ Сталин. Обязательно вернемся.

— До свидания, товарищ Жуков. Жду новых докладов.

— До свидания, товарищ Сталин.

Москва дала отбой. Я медленно положил трубку на рычаг и выдохнул. Гимнастерка была мокрой от пота. Сироткин, заглянувший в закуток, молча протянул кружку с чаем. Я взял, отхлебнул обжигающую жидкость.

— Все хорошо, товарищ командующий? — тихо спросил адъютант.

— Все хорошо, сержант… Все хорошо.

Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.

Обер-лейтенант испуганно застыл, глядя на руку Гудериана, тянущегося к оружию, расширенными глазами.

— Господин генерал-полковник… — прошептал он. — Вы не можете…