— Могу, — оборвал тот. — Имею право. Как солдат. Как офицер. Как человек, который проиграл всё.

Он вытащил пистолет, повертел в руке. Тяжелый, надежный, немецкий. С ним он прошел Польшу, Францию, вторгся в Россию. А теперь этот пистолет должен был стать его последним попутчиком.

— Передайте в Берлин, — сказал он тихо, — если дойдете. Скажите, что Хайнц Вильгельм Гудериан не сдался. Скажите, что он умер как солдат. С оружием в руках. Лицом к врагу.

— Но врага здесь нет! — воскликнул адъютант. — Вы хотите застрелиться из страха перед русскими? Это не смерть солдата, это…

— Молчать! — рявкнул Гудериан, но голос его сорвался. — Вы не понимаете. Если они возьмут меня в плен, что они сделают? Проведут по улицам Москвы, как дикого зверя? Будут показывать в кинохронике всему миру, как сдался генерал-полковник вермахта? Нет. Этого не будет.

Он взвел курок. Звук был резким, отчетливым в ночной тишине.

— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант вдруг схватил его за руку. — Подождите. Послушайте.

Где-то далеко, со стороны, откуда они пришли, послышался лай собак. Потом выстрелы. Потом крики.

— Они идут по следу, — выдохнул адъютант. — У нас нет времени.

Гудериан оглянулся, потом посмотрел на пистолет в своей дрожащей руке, после на адъютанта.

— Отпустите, обер-лейтенант. Это приказ.

— Не отпущу, — вдруг твердо сказал тот. — Вы поведете нас. Что мы скажем, когда выйдем ксвоим? Что не уберегли своего командира… Если вы умрете, мы лучше останемся и погибнем здесь, в этом проклятом лесу.

Бывший командующий 2-й танковой группы смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно опустил пистолет.

— Вы сумасшедший, обер-лейтенант.

— Так точно, господин генерал-полковник. Сумасшедший, но живой. Пока живой.

Гудериан убрал пистолет в кобуру. Поднялся, опираясь о ствол дерева. Собаки лаяли все ближе. Надо было уходить.

— Ведите, — сказал он адъютанту. — Ведите, черт с вами.

Они ушли в лес, в самую чащу, полагая, что в такие дебри не рискнут сунуться даже партизаны. Шли по пояс в болотной жиже, продирались сквозь кусты, падали, поднимались и снова шли. Собаки отстали — потеряли след в воде.

К полуночи беглецов осталось двадцать три человека. Самые крепкие и выносливые. Слабые отстали, а помогать им никто и не подумал. Если бы не необходимость экономить патроны, генерал-полковник приказал бы их расстрелять, как дезертиров.

Генерал-полковник шел впереди, сжимая в руке пистолет, из которого так и не решился застрелиться. Он думал о том, что будет дальше. О Берлине, о фюрере, о суде, который его ждет, а еще — о Жукове, которого теперь боялся и ненавидел одновременно.