Сидеть в позе лотоса с подвернутыми ногами было не очень удобно, а терпкий запах чадящих масел тревожил ноздри. Я с трудом удерживался, чтобы не чихнуть. Но сдержался и скоро почувствовал, что мне очень легко и свободно.

Я не чувствовал ни рук, ни ног, мне казалось, что я лечу.

Я открыл глаза. Подо мной проплывали в каком-то тумане снега, льды и горы. Это был Тибет и самая загадочная гора в мире.

«Загадочная и непокоренная, почти идеальная пирамида, — услышал я чей-то голос. — Ее высота ровно 6638 метров. Но гора растет, и когда сильная рука установит на ней шпиль с флагом, и он зареет на высоте четырех шестерок, случится чудо».

Солнце быстро побежало по горизонту, причудливые тени и трещины на горе сливались в странный рисунок. Свастика! Точно! Две глубоки трещины и тени слились в единую свастику на грани огромной пирамиды.

«Когда избранный смертный войдет в воды мертвого озера, потом живого озера, — продолжал нараспев говорить голос, — тогда откроются недра Кайласа и случится чудо, которого все так ждут»…

И я четко увидел, как в горе действительно открывается проход в пещеру, из которой исходит сияние. Я хотел заглянуть в него и всем своим существом устремился вниз, к нему, к этому сиянию, но…

— Он заснул! Ха-ха- ха! Он точно спит!

Я открыл глаза. Клаус Шпарвассер стоял над лежащим на полу Михаэлем, указывал на него пальцем и громко ржал. А Михаэль безмятежно причмокивал губами и, кажется, даже похрапывал.

Монах встал, молча собрал свои вещички и вышел вон. А роттефюрер подошел к Шпарвассеру и отвесил ему очередную оплеуху. Не сильно, но обидно.

— Я убью тебя! Я убью тебя, сука — услышал я истерический вопль Шпарвассера.

Что? Сейчас будет драка?

Я посмотрел на Клауса, ожидая, что вот сейчас он кинется с кулаками на Аксельбаума, который был выше него на две головы, но… Кулаки у Клауса были сжаты, но также крепко были сжаты и его губы. А я продолжал слышать его истеричный крик:

— Ты мне еще сапоги будешь лизать, тыловая крыса! Ты еще услышишь про Шпарвассера и будешь умолять его о пощаде, рыжая свинья!

Мы переглянулись с Генрихом. Почему-то мне показалось, что он тоже слышал истеричный голос, грозящий нашему роттенфюреру самими страшными карами.

— Хватит пялиться, будите этого соню и марш в Багряный зал, — тоном, не терпящим возражения, скомандовал роттенфюрер. Мы с Генрихом кинулись поднимать спящего с пола. Он долго не хотел просыпаться.

Багряный зал оказался комнатой, отделанной красным мрамором, чья фактура была до странности похожа на сырую говядину. Не знаю, что за эстет додумался до такого.