- Да. Помню.

- Хотя мне и было с тобой хорошо. Очень хорошо.

- Это тоже помню.

- И вот я лежала с тобой. У меня кружилась голова. Я была на грани тошноты уже. Но… еще терпимо. И все-таки, мне очень хотелось спать. Но я понимала, что так, в твоих руках не усну. И тогда я высвободилась из них, улеглась на бок рядом с тобой. Наверно это тебя разбудило. И я почувствовала тамего . Он не должен был встать, ведь сколько же мы выпили тогда. Но он встал. И ты начал во сне, в пьяном сне снимать с меня трусы.

- Тебе неприятно вспоминать?

- Уже нет.

- А тогда было неприятно? Очень?

- Не знаю. Скорее, меня это бесило, потому что хотелось спать, а ты приставал. И был настойчив. Очень. Я отбивалась от тебя, сколько хватало сил, то есть, вяло так, еле-еле. А этого было мало.

Я сам хотел знать. И почти жалею, нет, реально жалею, что спросил. Но она гладит мое лицо, гладит мои волосы, и на лице ее нет упрека. Иногда она смотрит мне в глаза, иногда – мимо них, словно вспоминая.

- Да, мало. Ты продолжал натиск, и я подумала: «Ладно ». Что-то вроде этого. И позволила тебе войти в себя.

- Тебе было больно?

- Не очень.

Черт, значит было.

- Да нет, кажется, не было, - настаивает она все же. - Но и приятно не было. Ты все двигался во мне, потом я наконец почувствовала, что ты остановился. И поняла, что прекратил. Тогда я отстранилась от тебя…

- Ты предохранялась?

- Да. Если б нет, то взяла бы всю волю в кулак и не позволила бы тебе.

- Но я не кончил?

- Нет. Ты был пьян и тоже хотел спать.

- Расскажи, что было потом, - прошу ее.

- Не надо.

- Нет, надо, - требую. – Расскажи.

Она смотрит мне прямо в душу своими бездонными глазами и говорит:

- Потом мне было плохо. Меня стошнило. Я еле добежала до ванной. А потом… Мне все еще было плохо, но уже… в другом смысле. Мне очень хотелось уйти отсюда. Уйти незаметно, так, чтобы ты не увидел меня и больше никогда обо мне не вспоминал. Но я не могла просто так уйти в ночь. И я села на кухне и стала ждать утра. Я чувствовала себя разбитой и использованной. Не надо… - просит она, когда я утыкаюсь в нее носом и начинаю сопеть. И дрожать, как гребаный осиновый лист. Я подавлен. Она все еще гладит меня.

- Прости… - шепчу я ей.

- Не надо, - повторяет она. – Я уже давно простила тебя, Андрей. Давно. И ты это знаешь. Я ведь никогда не вру тебе.

- Тогда… возьмешь меня сейчас? - спрашиваю ее робко. – Возьми меня сейчас и представь, что все это происходит тогда.

- Конечно.

Вот так.Конечно . Я занимаюсь с ней любовью, погружаясь в нее, словно в бездонный океан. А она дарит мне себя, снова и снова, закрыв глаза, не переставая ласкать меня, гладить, шептать мне, что простила, давно простила мне ту глупую ошибку. Я осыпаю поцелуями любимое лицо и, наконец, вызываю слезы у нее на глазах. Возможно, это слезы запоздалого самосожаления или облегчения от того, что рассказала мне или чего-то еще. Или всего сразу. Я вытираю их губами с дрожью, чувствуя, как дрожит и она, дрожит всем телом, дрожит и там, внутри – тоже и шепчу едва слышно: