- Я люблю тебя… Любимая…
В этот самый момент она кончает и от этого потрясения слезы с новой силой льются у нее из глаз. Может, теперь от радости… или от наслаждения, думаю я с надеждой. Я не знаю, слышала ли она мое признание в любви. Наверное, нет. Я пока не спешу повторять его. Я еще скажу ей.
- Чего смеешься? - пытает она меня, спустя некоторое время после затишья. Я все еще лежу на ней, и мне невероятно удобно. Удобно ли ей – об этом я как-то не задумываюсь.
- Да так. Знаешь, я ведь тогда очень переживал о том, как все получилось. Звонил тебе…
- Знаю. Просто у меня тогда был туман перед глазами. Залезла в бутылку и вылезать не хотела… Я ведь не злопамятная, но… Мириться первая ох, как не люблю…
- Да понял уже… Я же очень хотел тогда, чтобы у нас все получилось. По глупости запорол… Я страшно хотел тебя… Так хотел… Уже тогда, во дворе, перед школой… А потом… Блин, Оксанка… - меня накрывает опять, и я страстно целую ее. Она даже не столько отвечает, сколько отдается поцелуям, пока ее пробирает дрожь. – Потом мы говорили… и ты поставила мне музон… А после я домогался тебя… Я ж хотел, чтобы тебе хорошо было со мной… как бы тебе это объяснить… Я просто хотел, чтобы ты пела у меня в руках, как гитара в руках у... Джона Фрушанте…
- О, ну надо же! - смеется она. – Андрюха, вот клянусь, если б сказал мне тогда такое, я бы точно сжалилась над тобой.
- Тогда я не мог сказать тебе этого, потому что не знал, кто такой вообще Джон Фрушанте, - говорю сухо.
Потом ей – изменившимся голосом: – Но ты ведь и поёшь у меня в руках? Разве нет? - и опять ласково целую ее. А от поцелуя до сладостного слияния у нас с ней один шаг.
Мы засыпаем вместе в этой комнате. Я не могу читать ее мыслей. Тешу себя надеждой, что понимаю, что сейчас чувствует она. Сам же чувствую покой и умиротворение. Она здесь. Она со мной. Что бы ни случилось много лет назад – мы вместе. Все вернулось на круги своя. А больше нам ничего не нужно.
***
На следующее утро я просыпаюсь раньше нее и вижу в коридоре собирающегося Тоху.
- Пойдем выйдем. Подышим, - предлагаю ему, легонько тронув его за плечо.
Просто хотелось постоять с ним на балконе. Сто лет этого не делали. Вообще, наверное, никогда не делали. Удивительно, но наш вчерашний вечер с Оксанкой каким-то странным образом сблизил нас с ним. И вроде бы мы ничего особенного друг другу не сказали, но мне чертовски приятно стоять сейчас с ним на балконе, вдыхая утреннюю сырость, смотреть на Лан в обрамлении домов на том берегу и гор, пестреющих всеми цветами осенней радуги. А обернешься, посмотришь через всю квартиру на другую сторону, и, только бы были распахнуты все двери и окна - увидишь гору, в которую вгрызся наш двор, превратившись в живой, опутанный плющом и диким виноградом каземат. Сейчас осень, и листья этого дикого винограда покрасневшими, пурпуровыми ранами зияют на бугристо-каменном теле горы. С утра и холодно, и свежесть, которой веет с реки, приятна.