- Я люблю тебя… я люблю тебя…

В тот момент то было единственное, что мне хотелось и надо было сказать. Вот я и сказал. А она услышала, кажется, потому что после того, как я это сказал, улыбнулась мне, ласково глядя в глаза, поцеловала в лоб.

За ней ко мне проталкивается Тоха с родителями. Братан лезет ко мне обниматься, жать руку и хлопать по плечу. Поскольку Оксанка все еще не отпускает меня, то мы обнимаемся втроем. За ними меня обнимают отец, мать. Фотографируемся с разных ракурсов. Вернее, фотографируют они, я сам ничего не делаю, не способен. Эйфория поддерживает на искусственном питании, но я все же ухайдокался в край.

Восемнадцатое место. Три с половиной часа там тусовался. Не то, чтобы на результат бежал. А даже если бы – зашибись в любом случае. Люди вокруг смотрят на нас, улыбаются. Меня, нас тут никто не знает, поэтому с нами особо никто и не заговаривает, поздравляют просто, хорошо же прибежал. Все-таки, более общительные они тут, чем у нас, на западе.

- Молодец, - это отец мне говорит. Он это серьезно.

Мать просто сдержанно улыбается по своему обыкновению, но я же вижу, как она рада.

А у Тохи со всей его впечатлительностью эмоции вообще бурлят через край. До меня вдруг доходит, что из нашей семьи он единственный такой эмоциональный.

Оксанка ведет себя по ее меркам как-то поразительно сдержанно и говорит мало, да что там, не говорит ничего, однако не выпускает моего предплечья. Да я и не хочу. Пусть держит, мне так хорошо. Я держу ее за руку. Она успела накинуть на меня куртку, которую притащила с собой, бежал-то я в мембранке.

Естественно, для восемнадцатых церемония награждения и выдача скромной призовой суммы отпадают, но мои все-таки настаивают на том, чтобы я забрал и свою медаль за участие, и футболку финишировавшего, хорошую, беговую. Они мне, естественно, на фиг не нужны, особенно медаль. Но мать заявляет, что заберет ее себе. А футболка – а что, на память.

Пока мы бредем к машине, я вдруг осознаю, что успел проникнуться нежностью к этим местам, в которые вряд ли вернусь. Хотя, как знать, на следующий год, может быть… Словно они за эти несколько часов стали мне родными. Ну да, подыхал тут, как-никак. Но это же не первое мое соревнование, хоть и первый марафон. Нет, здесь случилось нечто большее. Я, как мне показалось, почувствовалее на расстоянии, да, она поддержала меня – и в конце, и во время. И я прибежал к ней домой. И сказал ей, что люблю ее.

И еще. Когда она встретила меня, и я настолько пришел в себя, что мог понимать выражение ее лица, то заметил на нем не только радость мне, гордость за меня, но и… тревогу, переживание. Это было не так, как тогда, во время болезни, а по-другому. Сдержанная тревога, без жалости, просто озабоченность моим состоянием и тем, как мне было трудно. На старте я ничего такого не заметил. Она сдерживала это все это время и только, увидев меня, дала ему прорваться. Только потом до меня дошло, что она переживала с самого начала, возможно, гораздо раньше, но не хотела взваливать на меня своих переживаний. Потому и вопреки своему обыкновению не поделилась ими со мной, а лишь дала мне стимул прибежать.