Помимо разговоров, другим развлечением стала стрельба из моего ружья. Я запасся бумажными патронами для моей «Смуглянки Бесс». Так называлось это английское ружье — короткое, но надежное. С нормальной дальностью стрельбы для этого времени. Хоть и не капсульная винтовка, как была у Спенсера, но добротное оружие[2].

Карамурзин все удивлялся, как при таком коротком стволе, она так хорошо себя показывает. И по кучности, и по балансу. Крепкое ореховое дерево приклада могло выдержать хороший удар.

И заряжать на скаку гораздо легче. И стрелять. Тембулат меня учил строго. У меня стало получаться. Без этого искусства в Черкесии не выжить. Враг мог неожиданно на тебя выскочить, и только ружье и верная рука были способны спасти в трудную минуту.

Врагов у меня в Черкесии хватало. А скоро будет еще больше. Я ничего не простил темиргоевцам. У них остался передо мной должок. Шрамы на теле не давали забыть. Тот, что на шее, чесался. Воротник мундира больше его не прятал. Пусть жители аула и смотрели на него с уважением, мне он не нравился. И изуродованный бок — тоже.

Я поделился с Тембулатом своей проблемой. Даже не знаю, совету какого человека я мог бы столь сильно довериться. Князь с его опытом ориентировался в черкесских реалиях как рыба в воде.

Он задумался.

— Хотя не люблю я это дело, но сперва тебе стоит добиться суда по шариату. Сразу начинать убивать не надо. Пусть все знают, что ты в своем праве. Проблема в том, что на их стороне окажется Хаджуко Мансур. Из-за своей жены. Выходит, на шапсугов и натухайцев надежды у тебя нет.

— А вольное общество всадников? Я принят в его ряды.

Тембулат удивился.

— Эти могут. Тогда ищи тех, кто входит в общество. Пусть договариваются со старейшинами. Они встретятся на границе с темиргоевцами. Пускай суд ничего не решит, но люди будут знать, что у тебя есть справедливые претензии. Но ты должен понимать, что воевать с целым родом непросто.

— Плевать!

— Храбрый урум, да? Много видел я смельчаков. Отчаянных. Бескомпромиссных. Их костями Кубань запрудить можно.

Раз под вечер решили посидеть у реки. Говорить не хотелось. Смотрели на огонь, рассевшись на бурках. Слушали шум воды. Октябрь. В горах холодало. Но у костра было тепло и уютно.

Нахлынули недавние воспоминания. Сумбурным вышло прощание с Тамарой. Но традиции заведенной не изменила. Как сел в коляску к Лидии Григорьевне, сунула мне кружку с вином.

— Отпей половину! И только вздумай мне не вернуться и не допить! Найду — и зарэжу! — она сказала по-русски, зная, как меня это веселит.

Сделала страшное лицо. И рассмеялась сквозь слезы. Хорошо понимала, что не к теще на блины еду…