Левый берег не был безлюден. Мелкими партиями проскакивали неподалеку черкесы, возвращавшиеся с правого берега. Удачливые хвалились притороченной к седлам добычей. Неудачники — ранами, полученными в бою, и потерянными товарищами. Но общее настроение было скорее подавленным. Последний набег весеннего сезона ни богатого хабара, ни славы не принес.

Миновали широкую и плоскую, как бильярдный стол, равнину — овечий рай и усладу ногайцев-пастухов. Вышли к лесной полосе вдоль постепенно мелеющей речки. Уже и не речки вовсе — скорее ручья, которому отчаянно не хватало последнего привета от снежных отрогов Большого Кавказа. Мне в моем мокро-грязном состоянии было откровенно плевать на столь скромную преграду.

Не смог сделать первый шаг в воду. Остановили истошные детские девчачьи крики «мама!» на русском. Оглянулся с недоумением и пошел вдоль берега на страшный зов. Даже Цекери очнулся от дремоты. Отлип от конской шеи и недоуменно завертел головой.

Крики вывели нас на неширокую светлую прогалину с одинокими деревьями и редкими кустами, за которыми угадывался очередной изгиб речушки. Двое черкесов насиловали двух девчонок-полонянок, а третий ждал своей очереди, увлекшись настолько мерзким процессом, что не обратил внимания на наше появление. Девочкам можно было дать от силы лет четырнадцать, судя по их тоненьким ручкам, вцепившимся в мягкую весеннюю траву-мураву, и угловатым коленкам ножек-тростиночек[2].

Меня затопила волна ярости при виде этих ритмично двигающихся белых жоп под аккомпанемент стонущих детских голосков, с истерическим надрывом без устали зовущих маму. Я сразу вошел в то состояние боевого безумия, как случилось на Адлер-мысе. Лишь успел хрипло крикнуть:

— Цекери! Прочь пошел!

Саданул по лошадиному боку что есть силы. Успел поймать своим взглядом, который снова превратился в узкий объектив, готовый уловить малейшие детали, округлившиеся, почти безумные, глаза пацана. Рванул шашку из ножен. В левой руке привычно пристроился нож Бахадура.

— Хей, урум, я тебя знаю! — вскричал черкес, соизволивший наконец обратить на меня внимание.

И тут же захлебнулся в крови. Я промахнулся. Стальная полоска алжирца вонзилась ему не в глаз, как я целил, а в щеку. Как будто я специально придумал превратить его в полу-Джокера. Мой фирменный знак, освященный вольным братством, он вышел случайно.

Раненый черкес застыл в шоке. Стоял и смотрел, как я принялся полосовать шашкой по голым задам насильников. Не плашмя. Острым лезвием! Кровь так и брызнула в разные стороны. И девичьи крики смешались с воплями изуродованных людей.