Им сразу стало не до удовольствия. Замерли, громко вопя, ожидая нового поругания чести.

Чести? У насильников? Я с трудом удержался, чтобы не снести головы гадам!

Боевая ярость постепенно отступала. Я тяжело дышал, с усилием проталкивая воздух в сжавшиеся легкие. Только нашел в себе силы повернуть голову в сторону мерзавца, которого угостил сталью алжирских пиратов. Но того и след простыл.

— Девочки! Бегите к Кубани, — я махнул рукой, показывая направление.

Бесполезно. Девчушки были в шоке. Смотрели на меня, как на демона, отползая от вопящих черкесов и пытаясь прикрыть разодранными подолами свои острые коленки. Одна продолжала завывать на высокой ноте. Вторая ненавидяще смотрела мне в лицо.

Я рано радовался победе. Сквозь кусты проломились лошади. На нас — на девочек, меня и жопных страдальцев — выскочил отряд черкесов. Без принятого среди горцев предварительного трындежа первый же всадник выстрелил в меня из пистолета. Я упал и на мгновение отключился.

Очнулся, когда с меня срывали одежду. Голый Адам, бля, с кровоточащим плечом! Меня прижимали к земле, наступив мне на предплечья ногами, скалившие зубы, абсолютно незнакомые горцы, ловившие кайф от моих страданий. И вопившие, что кровь Болотоко требует отмщения! Гребаные темиргоевцы, вы все же добрались до меня!

— Шайтан вас задери! Ишаком тыканые! — я выкрикивал самые гнусные ругательства.

Тот, кто в меня выстрелил, громко заржал. Я не понял его «курлы-мурлы», но имя Бейзруко уловил.

Чтобы я не мучился от неизвестности, этот мараз объяснил мне по-турецки:

— Мы отрубим твою голову и принесем ее княжне Хаджуко Мансура!

— Тупица! — выплюнул я в лицо своему мучителю, давившему ногой на мою рану в плече. — Мои братья разрежут тебя на куски!

— Пока имя Зелим-бея будет порхать, словно птичка, вестница смерти, меж ущелий, Кавказ будет ликовать!

— Иди на хрен, шакалья блевотина!

— Как скажешь, гяур! — черкес занес свою шашку.

Его остановил полуголый светловолосый «горец», награжденный шрамами на груди, как Георгиевскими крестами. Корча простую русскую рожу в гримасе, с которой его потомки кричали «Вологодский конвой — злой», он знаком показал, что замыслил пытку. Этот чатлах осклабился мне в лицо:

— Урум не боится железа! А огня? Урум боится огня⁈

С этими словами этот мерзавец, этот странный тип, непонятно как затесавшийся в толпу темиргоевцев[3], ткнул мне в бок бумажную свечу. Я закричал от боли.

Я потерял счет своим пыткам. Перебежчик — а кто еще иной? — наслаждался моими страданиями. Никто его не останавливал. Черкесы стояли и смотрели на голое тело, извивавшееся у их ног подобно червяку.