— И вот, — объяснял мне Хан-Гирей, — я оказался меж двух огней. Все мое сердце восстает от несправедливости по отношению к начальствующим на Кавказе. Ган требует от меня, как командира секретной части, подписать его доклад о злоупотреблениях князя Дадиани. Но я не могу переступить через себя! Меж тем, самое положение мое весьма шатко. Я не смог выполнить ни одного, предписанного мне инструкциями дела. Белл не пойман. Торнау не освобожден. Старейшины народа адыгхе на встречу с императором не явятся. По крайней мере, те, кто имеет влияние. Мне следует ожидать не награды, а лишения чина или флигель-адъютантского аксельбанта!

— А как же наш план? Тот, одобрения которого императором мы ожидали?

— В этом вся и мука! Чтобы добиться его одобрения — еще неизвестно, согласится ли Государь — мне придется предать! Я к такому не готов. И лучше скажусь больным и не явлюсь пред очи Его Величества!

Более чем понятно. Князь порхал по петербургским гостиным, но так и не стал там своим. Не смог превратиться в циника, способного отбрасывать свои идеалы и мечты, ежели обстоятельства того требовали. «Кроткие меры» усмирения Кавказа его заботили не меньше, чем собственная карьера. Но как особа, приближенная к императору, он не нашёл ничего лучшего, как спрятаться под листом, боясь за свою мечту. И, одновременно, решился сказать большим шишкам из Петербурга: «Ребята, я в ваши игры не играю»[1].

— А мне что делать? — спросил я, пряча свое разочарование.

— Вам⁈ Что может сделать прапорщик, когда в игру вступили большие генералы и сенаторы? Быть может, броситься в ноги царю и просить о милости? Подобное бывает лишь в романах! — горько усмехнулся князь Султан.

Я вышел из кабинета Хан-Гирея, будто оплеванным, озлобленным на весь белый свет. Судьба огромного края и жизни сотен тысяч не ведающих о нависшей опасности людей стали заложниками интриги, затеянной посудниками из северной столицы! Какое им дело до внуков Махмуда, тестя Инала Аслан-Гирея? До Марфы, жены Косякина из станицы Прочноокопской? До сына Юсефа, моего кунака? Им плевать на то, что будет разорена долина со скромным названием «много груш». Или исчезнет, как и не было, например, завод с трамовскими лошадьми. Лишь бы украсить грудь новым орденом. Получить богатый подарок от царя. И вернуться в свое немецкое баронство, чтобы хвастать, подобно Мюнхгаузену, о том, как удачно Бога за бороду схватил! Эх, Ваше Величество, Ваше упрямшество… Кому вы доверили строить Империю⁈

«Что же мне делать? — задал я сам себе вопрос, уже озвученный Хан-Гирею. — Быть может, и вправду броситься в ноги царю?»