Главная трудность заключалась в самом царе. В его настроении, которое падало с каждой минутой его пребывания в Тифлисе. Началось все с полицмейстера Ляхова, встретившего Государя в изрядном подпитии и в расхлябанном виде. Атлетически сложенный, высокий, с тонкой талией и прекрасной выправкой, застегнутый на все пуговицы, Николай не потерпел столь вызывающего поведения. Он, возвышаясь на голову над толпой, был страшен в гневе настолько, что нечего было и думать к нему подступиться.

Следующую попытку я предпринял у входа в главный храм Тифлиса, который царь решил посетить. Двери оказались закрыты. Вокруг императора толпились флигель-адъютанты, наперебой предлагая решение глупой истории. Как через них протолкаться, я не придумал. Да и запросто мог нарваться на категорический отказ. Императору было не до просителей. Он сам таковым оказался. Стоял и ждал, пока добудятся (!) проспавшего настоятеля.

Счет шел уже на часы. Тучи над семейством Розенов сгущались. Барон за поздним ужином признался, что царь все-таки получил доклад сенатора Гана.

— Это ложь, ответил я Государю. Но он ткнул мне в руки бумаги с моими пометками и добавил: «этого я тебе не прощу», — бедный барон был в полной растерянности. Он обратился к князю Дадиани. — Александр Леонович! Признайся честно, есть ли правда в этом докладе? Государь был так милостив, что предоставил мне лично разобраться с этим делом.

— Все неправда!

— Смотри, князь, как бы не было хуже. Государь шутить не любит.

— Это все заговор! — поддакнула князю баронесса. — Интриги Чернышева! Не может простить тебе, как ты отказал ему в особых льготах для его шелкозаводческой компании.

У князя не хватило духа честно во всем признаться. Своим поведением он рыл могилу не только себе, но и барону. Уверен, сознайся полковник, и барон нашел бы слова, как смягчить гнев императора. Да, полка бы князь лишился, но и только! Но раз он занял позицию полного отрицания, что было делать барону? Его супруга могла бы прояснить обстоятельства дела, но решила промолчать. У нее самой рыльце было в пушку.

Елизавета Дмитриевна не видела дальше собственного носа. Не понимала, что доклад Гана прилетит бумерангом всем собравшимся за столом. Я вдруг отчетливо осознал ее мотивы. Имея на руках дочек-дурнушек и живя на жалование барона, она сколачивала за его спиной им приданое, пользуясь служебным положением мужа[2].

— Я не делал ничего такого, что не позволял бы себе любой другой командир полка! — упорствовал князь.

Отчасти он был прав. Я в курсе, как вели полковое хозяйство другие командиры. Если Дадиани и зарвался, то немного.