Затем мы с Анри раздели убившегося о люк испанца и сбросили труп в подземный ход контрабандистов. Оставалось решить, как нам поступить с Диего. Он как раз начал тихо постанывать. Пусть и связанный, с кляпом во рту, он всё равно мог привлечь к нам внимание испанцев, устроив в подвале дебош. Но мы уже привели его сюда, более того, мне хотелось положить пленника в тепло.

Я обошёл подвал, в поисках хоть какой-то одежды — ничего.

— Переодевайтесь, Анри, — указал я на форму снятую с убитого. — Судя по росту, вам подойдёт больше.

— А вы?

— Мне надо что-нибудь придумать, — ответил я, снова обходя погреб. Только винные бочонки, пивные бочонки, бочонки с куда более крепкими напитками и несколько ящиков с какими-то сушеными штуковинами. То ли овощи, то ли грибы — я не рискнул пробовать.

Переодеваться в мокрую одежду самому означало, во-первых, дать повод для ненужных расспросов в общем зале. А во-вторых, простите мой излишний и мало применимый к текущим реалиям гуманизм, оставлять Диего мерзнуть голым и мокрым, в старом подвале. До изобретения Женевской Конвенции было три сотни лет, но я-то оставался человеком века двадцать первого!

— Остаётся один вариант, — сказал я, поворачиваясь к Анри. Тот уже закончил с одеждой и выглядел настоящим испанцем.

— Какой? — спросил он.

— Поднимись наверх, закажи выпить и поищи для нас самого пьяного одинокого испанца.

— Ты уже раздаёшь приказы, дорогой Шарль? — блеснул уже опостылевший мне оскал.

— У тебя есть план получше?

— Увы, нет, — королевский мушкетёр холодно усмехнулся. — Мне просто не понравился твой тон.

— Господи, ещё скажи, что я твою честь задел.

— В этом случае, мне бы пришлось тебя убить.

— Пожалуйста, Анри, — я уже сам был готов схватиться за шпагу и заколоть безоружного. — Сделай. Как. Я. Прошу.

Он вздохнул. Потом всё-таки подошёл к дверям и отодвинул засов.

— Сиди тихо, кадет, — напоследок сказал он, указывая мне на моё место. Очень хотелось его стукнуть. Оглушить, как Диего, снять с него форму и сделать всё самому. Увы, д’Арамитц был худее и уже в плечах, и скорее всего, на пару сантиметров выше. Испанская форма смотрелась бы на мне по-идиотски.

Мушкетёр вздохнул, прошептал что-то себе под нос, и вышел. Я остался один на один с оглушенным пленником, в окружении выпивки и холода.

Злость немного сошла, вновь уступая место ознобу. Я снова приложился к фляге, безо всякого удовольствия. Прошла минута, вторая, третья. Шум наверху не стихал, но… что-то в нём изменилось.

Я подошёл к двери, постарался прислушаться. Ругались на испанском. До меня доносились только короткие фразы, и то перекрываемые шумом пьянки. Вот только один из голосов принадлежал д’Арамитцу и мне это совсем не нравилось. Судя по всему, у мушкетёра намечались проблемы.