Женщина вздохнула.

— Он опять проиграл в карты? — спросила она.

— Нет, нет, что вы. Как командующий гарнизоном может вести себя настолько беспечно?

Женщина сперва поглядела на меня с недоумением, а потом вдруг засмеялась так громко, что спящий в углу пьянчужка проснулся.

— А ты недавно в Аррасе? — хмыкнула она, утирая слезы. — Насмешил. Сейчас поднимусь. Не вздумай пытаться что-то спереть.

— У меня и в мыслях не было, сеньора.

Я вернулся к своим товарищам, уселся за стол. Сирано выглядел не важно.

— Зря я потащил тебя с собой, приятель, — вздохнул я, кладя руку ему на плечо. — Постарайся не помереть, ладно?

— На мне всё заживает, как на собаке, — осклабился носатый. — Главное меньше двигаться.

— Ну вот с этим у нас и проблемы, — ответил я. — Получим серебро, оставим тебе где-нибудь отлежаться оставшиеся пять дней.

— Это если получим, — парижанин с сомнением оглядел трактир. — Всё ещё слишком рискуем.

Отвечать было нечего, я и сам понимал, что веду себя чересчур безрассудно. Но что еще мне оставалось? Воспользоваться вторым шансом, в чужом времени, чтобы уехать в Гасконь, выращивать овец?

— Посмотри, как всё выйдет, — только и сказал я.

Моя рука лежала на шпаге, когда с лестницы спустился заспанный мужчина, с аккуратно убранными в хвосты чёрными волосами. На брата нашего О’Нила он совершенно не походил.

— Сеньор О’Нил? — удивился я. Тот кивнул, усаживаясь на свободную табуретку. — Вы совсем не похожи на…

— Ближе к делу, — оборвал меня Хьюго О’Нил. — Сколько эта скотина должна в этот раз?

— А вы не в ладах с братом? — поинтересовался парижанин. Черноволосый только дёрнул плечами, сложив на груди руки.

— Если вам нужна светская беседа, сеньоры, тащите свои солдатские жопы в другое место. Сколько он просит?

— А сколько нынче просят за пленных? — поинтересовался я, скорее у Сирано де Бержерака. Эти слова наконец-то заставили Хьюго проснуться. Он почти подпрыгнул на стуле, наклонился к нам и шёпотом заговорил.

— Где он? У французов?

Я кивнул и молча передал ему письмо. Сирано же сказал:

— Две сотни пистолей за главу гарнизона, двадцать за его дружка. И ещё по пять пистолей за оставшихся троих испанцев. Итого двести пятьдесят пистолей.

Планше начал пересчитывать на пальцах, но я пнул его под столом. Хьюго перечитал письмо несколько раз, а потом поднял на меня взгляд.

— Так он у вас в плену⁈

— Oui, — не смог удержаться я. — С его головы и волос не упал, клянусь честью. Мы почти подружились.

— Не сомневаюсь, — вздохнул хозяин таверны. — Старик не умеет выбирать друзей. Двести пятьдесят, и вы отведёте меня к нему?