Фон Бекер кивнул.

— Да, — усмехнулся он. — Мы счастливы. Передайте Алмазу, что наших рыбаков ждёт щедрый улов.

Мы обменялись рукопожатиями. Если честно, задерживаться в негостеприимной Курляндии мне совсем не хотелось. Мушкетёры хотели ещё немного насладиться отдыхом, но всё же, я убедил их поворачивать назад. Взяв в дорогу ещё немного колбасок и наполнив бурдюки вином, мы направились к Риге.

На этот раз, обратно добрались без приключений и в срок. Осада спокойно продолжалась и без нас, и кажется, что за три дня укрепления значительно приблизились к городу. Я узнал, что шведы во время нашего отсутствия предприняли ещё одну попытку вылазки. Они в этот раз нацелились на польские позиции, и почти добрались до пушек. Тогда наш дорогой влюблённый Анри д’Атос сорвался с остатками гасконских стрелков и с таким ожесточением ворвался во вражеские ряды, что шведы не смогли даже отступить. Погибла вся кавалерия, решившаяся на вылазку. Сам Анри был ранен и… остался у поляков. Как позже выяснилось, чернобровая со своим отрядом как раз и дежурила рядом с польской артиллерией.

Я доложился Алмазу и снова начались простые военные будни. Ничего примечательного не происходило в течении двух или трёх следующих недель. Датчане, судя по всему, взялись за пиратство серьёзно. В порт Риги смог прийти всего один корабль, да и то, достаточно побитый. Не знаю, вёз ли он людей или припасы. К третьей недели осады, мы уже проковыряли в городских стенах и цитадели достаточно дырок, чтобы можно было штурмовать. Но Алексей Михайлович и Ян II Казимир справедливо рассудили, что в городе слишком большой гарнизон. Штурм они могут и отбить, а вот долгую осаду вряд ли выдержат.

Действительно, благодаря помощи датчан, спустя полтора месяца с начала осады, Рига сдалась. Я же, явился к Алексею Михайловичу с прошением. Царь занял себе кабинет в здании бывшего магистрата. Он хорошо охранялся и попасть к нему было уже не так легко, как зайти в палатку. И всё же, благодаря Алмазу, я смог попасть на приём. В кабинете в тот день, помимо Алексея Михайловича, находились и Трубецкой, и сам глава Посольского приказа.

Сам кабинет был обставлен даже чересчур богато. Тяжелый деревянный стол, с резными ножками обитыми золотом. Здоровенные картины каких-то совершенно неизвестных мне шведов. Единственным знакомым лицом был покойный Карл Густав, он же Карл X. Какие-то совершенно безвкусные позолоченные люстры и канделябры, медвежья шкура на полу. В палатке у Алексея Михайловича было в сто раз уютнее.

— Государь, — склонил я голову. — Я прошу отпустить моих людей домой.