Александр протестующе замахал руками.

— Да, переустройство! — надавил я. — Восточная война отчетливо показала, что дальше так продолжаться не может. Унизительное затопление флота! Риск потери Севастополя! Кошмарное состояние дорог, из-за которого снабжение нашей армии сложнее осуществить, чем союзникам, везущим все из-за тридевять земель! А оружие? А отсталость нашей промышленности?

Словно протестующе, громко свистнул паровоз. Состав дернулся. Мимо поплыли стены и высокие окна декаркадера.

Прощай, Петербург и твой смертоносный для меня грипп! Кончина в феврале, надеюсь, откладывается!

Саша не стал приводить способ нашего передвижения в качестве опровержения моих тезисов. Он также понимал, что одна единственная дорога на всю Россию, не считая Варшавской и полуигрушечной Царскосельской, — доказательство не силы, а нашей слабости.

Дождавшись, когда поезд наберет ход, он продолжил разговор:

— Вы считаете положение критическим?

— Куда ни кинь взгляд, всюду запустение, отставание лет на тридцать, — категорично ответил ему, особо не выбирая выражения, пусть даже они звучали как приговор николаевской эпохе. — Я уже молчу о несчастном положении наших подданных, которых вся Европа называет рабами. Ну так она права, хотя сильно преувеличивает. По меньшей мере двадцать миллионов из семидесяти пребывают в похожем положении. Мы объявили, что любой африканский раб, вступивший на землю Империи, тут же получает свободу. Какая жестокая ирония!

— Отец, по поводу освобождения крестьян вы не сказали ничего нового. Я прекрасно помню ваши слова, обращенные к смоленским дворянам. «Не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе, как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством — с другой. Этому должно положить конец», — процитировал по памяти сын. — Я с вами полностью согласен.

— Ты забыл конец фразы. «Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли». Я просил подумать. Мое предупреждение не услышали. И не услышат. Эту историю можно закрыть лишь насилием сверху. Я к нему уже готов.

Странное положение, если поразмыслить. Либеральные реформы Александра-Освободителя удалось протолкнуть только благодаря поражению в войне. Оно отчетливо подтвердило, что дальше так жить нельзя, если мы не хотим превратиться в азиатскую державу, удел которой — стать жертвой агрессии соседей. Но ведь я ехал на войну, чтобы ее вытащить, а не слить! И что тогда будет? Торжество духа над промышленным переворотом?

Именно поэтому я завел разговор о насилии сверху, и, похоже, мои слова обескуражили цесаревича.