Самое возмутительное — эта очевидная для всех истина совершенно ускользала от внимания русского командования. Меншиков полностью сосредоточился на севастопольском сидении, а в Керчи царила странная безмятежность.
— Керченский пролив, как вскроется ото льда, запечатать наглухо, — жестко отрубил я. — Минировать, затопить гражданские корабли на фарватере. Разработать тщательный план отражения десанта. Особое внимание — Камыш-Бурунской бухте. От нее наиболее удобный путь по суше к Павловской батарее, стерегущей самое узкое место пролива. Напротив нее, на Тамани, неплохо бы еще батарею поставить, да времени мало. Ждите гостей в мае.
Истомин проникся поставленной задачей. Ее масштаб поразил его воображение. Да и снова оказаться на палубе корабля — какой же моряк против этого устоит?
— Слушаюсь, Ваше Величество! — контр-адмирал вскочил, будто собрался сразу бежать на поиски Семякина.
— Не спеши. Сперва мы отобедаем в твоем расположении. На вершине оборонительной башни Корниловского бастиона.
— Что??? — адмиралы разинули рты, как молодые гардемарины.
— Что слышали.
Контринтуитивное решение зрело во мне с момента сообщения о перемирии, и настал момент о нем объявить.
Я перебирал варианты, как усилить моральный эффект от моего прибытия в осажденный город.
Навестить раненых в Морском собрании?
Сделаю, да только что в этом впечатляющего? Сыновья уже посещали.
Издать приказ с изъявлением монаршей благодарности всем, кто защищал Севастополь? С приравниванием месяца в осаде к году службы?
Обязательно издам, но этого мало.
Учредить медаль «За оборону Севастополя» и награждать ей всех, кто остался в городе, включая гражданских?
Непременно, но это отсроченный эффект.
«Влиять своим примером на подчиненных есть самый лучший способ», — так сказал Нахимов, и я с ним был полностью согласен. Что может быть более действующим на воображение солдатской массы, чем царский пикник на крыше самого опасного редута всей линии севастопольской обороны?
Глава 11
Рисковал ли я, собираясь превратиться в легкую мишень для вражеской артиллерии?
Навряд ли.
Крымская война отличалась достаточно «интеллигентным» способом ведения военных действий. «Французская ярость» времен Наполеона, la furie française, канула в лету. Командующие союзных войск старались держать в ежовых рукавицах своих подчиненных.
Убить русского императора? Когда сами предложили перемирие? Трудно представить себе, какой взрыв общественного порицания обрушился бы на Париж и Лондон. Подобная акция могла бы крутануть на сто восемьдесят градусов мировое мнение о Восточной войне, досель крайне невыгодное для нас, пронизанное русофобией.