— Победа? — недоверчиво переспросил адмирал, оживая на глазах.
Глава 9
— Победа⁈ — повторил Меншиков, дав петуха. — Евпатория! Точно! Хрулев! Ай какая умница! Государь, позвольте мне переодеться.
Я одарил его насмешливым взглядом.
— Что ж, ступай.
Светлейший исчез в задней комнате. Принялся рыкать на денщика, чтобы подал мундир и золотую шпагу.
На глаза попался оброненный Меншиковым листок. Я наклонился и поднял. Пробежал глазами текст.
«В течение многолетней моей службы поставил себе правилом исполнять всегда долг и обязанности мои с тем усердием и рвением, чтобы начальство мое вполне было бы довольно мною. На нынешней кампании расстроил здоровье свое до той степени, что в летах моих нельзя ожидать совершенно его восстановления. Поелику всему на свете есть предел, так и мне нельзя помыслить, что в состоянии моем могу быть полезен Вашему Императорскому величеству в воинской службе. Сие подало мне повод просить освободить меня от должности командующего Крымской армией. Неограниченные милости, которыми Ваше Императорское величество благоволило осыпать меня, вызывают меня жертвовать собой до последнего дня жизни моей, но на месте постоянном и в службе, в которой я с достоинством полезен быть могу».
Ай, молодца! Подготовился! Убаюкал себя надеждой, что грозу пронесет, что получит назначение на какой-нибудь высокий пост в гражданской администрации. Где-нибудь в Финляндии или Варшаве, укрывшись от осуждающей людской молвы.
Знал ведь, поганец, что на нем грех великий. Царь ему неоднократно в декабре-январе писал, что положение союзников отчаянное, что нужно воспользоваться. Понимал и то, что с него за бездействие рано или поздно спросят.
А прослышав про победу, возмечтал, что она его спасла. Ню-ню.
Про него кто-то тонко сказал: он умел приспособить свой ум ко всему, но он не мог сделать своего ума из разрушающего создающим. «Я не тактик», — говорил он, самоустраняясь от руководства сражениями. Чуть было не отдал Севастополь врагу. Не верил в победу и царя заразил сомнениями.
Ну не можешь ты, так уйди подобру-поздорову. Сам! Сразу после Альмы.
Так ведь не ушел. Занимал чужое место, пока Николай его не спихнул. Я лишь ускорил события на три недели.
Он вернулся быстро. Порозовел. Усы напомадил. Просто другой человек!
— Ты чему радуешься? — спросил его, разглядывая ордена на парадном мундире.
Чего только не было! Даже шведские и мой портрет с бриллиантами в петлице.
Меншиков словно споткнулся, глаза заметались, остановились на его прошении об отставке.
Он дернул кадыком и выдавил:
— Победа…