— … одержана Хрулевым, выполнявшим мои четкие указания, — продолжил я предложение. — Ты к ней не имеешь никакого отношения. Снимай аксельбант.

Он схватился за золотые шнуры и замер как кролик перед удавом. В глазах мелькнула нескрываемая злость.

— С этого момента ты под домашним арестом, — подкинул светлейшему еще один повод меня возненавидеть. — Твою судьбу будет решать временная военно-судная комиссия.

Адмирал вдруг переменился, принял гордую позу и презрительно процедил:

— Меншиковым не привыкать терпеть обиду и неблагодарность!

— О как ты заговорил! Ну так отвечу в тему: России не привыкать терпеть от Меншиковых.

Он отстегнул аксельбант и отдал.

На этом мы и расстались. Мне не терпелось узнать подробности.

Сбившаяся в тесную толпу свита их не знала. Писарь из главной квартиры отдал мне донесение из Евпаторийского отряд на имя Меншикова и сообщил, что в главной квартире ждет курьер Хрулева с личным письмом для меня.

— Едем! — приказал я, забрался в седло и, не выдержав, принялся читать, сунув Меншиковский аксельбант, чтоб не мешал, в седельную кобуру.

Не сказал бы, что сражение было описано скупыми строками. Скорее пышными. Это о поражениях пишут скупо. Как делал покинутый в своей конуре Меншиков, из рапортов которого сложно было понять, что случилось на самом деле.

Итак, Евпатория.

Времени у Хрулева было в обрез. Его батальоны разворачивались с марша, пройдя четыре версты от основного лагеря в сумерках 27-октября.

Их ждали. Не в том смысле, что подготовились, как случилось бы в феврале. Просто успели возвести укрепления и ров перед ними, заполнили его водой, расставили пушки.

Земляные насыпи еще не были полностью готовы, что внушало надежду на успех. Улицы, выходящие в степь были перекрыты баррикадами. Их защищали турецкие батальоны и татарская милиция.

Да, татар-предателей в Евпаторию набилось много. Аулами снимались с места и уходили под крыло турок, лизавших под хвостом у союзников.

А эти свои немногочисленные силы разделили. Английской Королевской морской пехоте достались помещения карантина, французам — здание таможни. Их было больше. «Лягушатники» усилили гарнизон остатками экипажа и, главное, орудиями разбившегося о скалы во время ноябрьской бури сто-пушечника «Анри IV».

С уцелевших кораблей на берег доставили еще несколько морских пушек. Всего их в городе насчитывалось 34. Плюс пять ракетных станков.

Прикрывала город и артиллерия французских и английских пароходофрегатов.

А останки упомянутого чертова «Генриха», которого Хрущев обозвал на французский манер «Анри», превратили в стационарную батарею. Она контролировала подходы к городу со стороны Сакской косы. Этот момент доблестный генерал упустил — с печальными, но не фатальными последствиями для штурма.