Казалось бы, какое дело простому мужику из какого-нибудь Саранска или Вятки до севастопольской базы? Так ведь нет — не отдадим Севастополь, и точка! Прямо здесь и прямо сейчас закладывались скрепы для будущих поколений, рождались примеры для подражания и герои, имена которых будут помнить века.

К горлу подкатил комок.

— Куда нам дальше?

До грязного двора и халупы Меншикова оказалось рукой подать. Он жил в домишке с видом на Корабельную сторону. Мог смотреть из первого ряда за трагической пьесой на другом берегу. Вот он и смотрел — смотрел и ничего не делал, заразившись неизлечимой неуверенностью, как подхватывают сифилис в портовом борделе.

Дверь была закрыта на замок. Для вида. Он болтался на одной дужке.

— Открывай сова, медведь пришел! — грозно позвал я.

Приотворилась щелка. Кто-то громко охнул. В доме забегали.

Продержав меня на пороге несколько минут, появился Меншиков. Весь какой-то съежившийся, облезлый, утративший холеный представительный вид, в засаленном сюртуке и бумажкой в руках.

— Государь! — еле выговорил он дребезжащим голосом, пряча за подчеркнутой старческой немощью свою растерянность.

— Так и будем на пороге стоять?

Адмирал, пятясь спиной, пропустил меня в небольшую, словно кухня в «хрущевке», комнату. У стены походная кровать с круглым валиком вместо подушки. У окна стол, заваленный бумагами, с двумя оплавленными свечами.

Подчеркнутый аскетизм светлейшего князя меня не впечатлил.

— Что читаешь, Александр Сергеевич? — спросил его, не зная с чего начать.

— Письма пленных, — потупился командующий.

— Почему в таком виде встречаешь?

— Болею.

— Врешь ты все, в глаза мне врешь! Неси аксельбант.

Меншиков дернулся, задрожал, на глаза накатились слезы.

— За что немилость, Ваше Величество? — захлюпал носом.

— За все хорошее! Не желаю иметь тебя в своих генерал-адъютантах.

— Верой и правдой… столько лет… мне его Александр Благословенный вручил, — блажил как юродивый этот недостойный своего прадеда князюшка.

— А я лишу. Право такое есть у меня. Будешь спорить?

Адмирал согнулся еще больше, словно собрался упасть на колени. Пальцы разжались. Зажатый в них лист бумаги спланировал на пол. Руки взметнулись к лицу, плечи затряслись в рыданиях.

По своему положению, знатности, богатству мало кто мог сравниться со светлейшим князем Меншиковым. Его не любили, ругали за злоречивость, а он утверждал, что ни в ком не нуждается, кроме императора. И вот его опора ускользнула из-под ног, как те льдины на Днепре из-под копыт лошадей.

— Победа! Победа! — донесся со двора взволнованно-истеричный крик.