Но так как я ее не вижу, то продолжаю думать, что для вас важно лишь достигнуть скорого окончания положения, которое имеет троякие последствия: оно изолирует вас в Европе, оно соединяет Европу против вас, оно все более и более ставит Турцию под охрану европейского концерта.
Вы можете сойти с дурного пути, хотя и не без некоторой временной неприятности, но также и без особо серьезного вреда для вашей национальной политики и для ее будущего. География и естественное течение дел дают вам в турецком вопросе силу и преимущества, которых ничто не может у вас похитить.
Зачем призывать на себя бурю, когда достаточно предоставить течь воде?'
Нетрудно догадаться, что письмо было написано в 1853-м, что прозвучало предупреждение о грядущей катастрофе. Но не успел я об этом подумать, еще раз перечесть фразу «зачем призывать на себя бурю», как словно прорвало плотину — память Николая I открылась!
Ключом оказалось глубочайшее чувство вины, которое он испытывал. Вины и стыда за то, что подвел Россию.
Что ж, вполне объяснимо. Император называл себя — без всякого ерничества — «каторжником на троне». Этаким Сизифом, толкающим и толкающим камень в гору. И вот этот камень сорвался и вот-вот развалится, раздавив того, кто стронул его с места.
Сам виноват. Нет у меня жалости к этому рыцарю печального образа. Имел столько возможностей и так бесславно ими распорядился!
То Османскую империю спасал от краха, то Австрийскую. Зачем?
На Кавказе избрал наихудший путь замирения края. Столько жертв, столько потерянных жизней!
Мог Наполеона III сделать своим союзником, тем более что русские агенты помогли ему совершить переворот. И что в итоге? Толкнул французов в объятия англичан, в союз немыслимый, противоречащий исторической памяти, многовековым обидам.
Сделанного не воротишь. Плевать на переживания величайшего в мире неудачника. Займемся делом.
«Кто автор письма?» — задался вопросом для проверки.
Франсуа Гизо, бывший дипломат, экс-премьер-министр, а ныне просто историк. Именно он так отчитал русского царя как мальчишку. Мне на него плевать, не об этом стоит думать. Все предупреждения уже яйца выеденного не стоят.
Письмо полетело в сторону.
Старик-камер-фурьер. Кто он? Ага, это Иван Гримм. Начинал службу еще при бабушке, при Екатерине II. У Николая нет камердинера, вроде Степана Подтягина у Александра II, эту роль играют служители дворца, лейб-рейкнехты, и Гримм среди них самый доверенный, самый близкий. Ночью спит в соседней комнате, чтобы подскочить по малейшему зову.
— Иван!
Камер-фурьер заглянул в кабинет. Осторожно на меня взглянул и с подлинной заботой в голосе пожурил: