— Что думаешь о нём? — спросил он, смотря мимо меня в стену. — Как о человеке?

Я собирался с мыслями и долго не решался заговорить.

— Очень умен, — сказал я. — Возможно заметил, что проводник наш, Кынэ, странно реагировал, как слово «отец» услышит. А Эльвель, девчушка из общины, но раньше с Кынэ где-то виделась, рассказывала ему про то, что отец Кынэ умер. Он это запомнил и использовал в нужный момент. Но самых опасных фокусов так и не показал.

— Это каких же?

— С гипнозом. У нас никто по-собачьи не завыл.

— Ну, вы казаки уже столько повидали, что я и не удивлен. Он пытался?

Я качнул головой.

— Опасен по-твоему?

— Опасен, но очень осторожен. И мне кажется, что в нем есть что-то порядочное, просто… переломанное. Знаете, бывает так, когда добрый человек не может найти выход, и чтобы не ломаться… как будто подстраивается под всю гадость, что его окружает.

Алексей Алексеевич задумчиво кивнул.

— Глупый вопрос задам, — продолжил он. — Что насчёт верности? Сразу предаст, или часок подождет?

— Я не знаю, ваше благородие. Раньше бы сказал, что вопрос выгоды. Если предательство больше проблем принесе, будет работать на вас. А сейчас… мне кажется, что это место его изменило.

— Конкретнее, Жданов.

— Суровый край, несчастные люди. Мне кажется, он почувствовал ответственность за тех, кто ему поверил.

— Кажется, да кажется, — штабс-капитан сжал губы. — Если тебе только кажется, то и разговор можно оканчивать.

— Вот вы что от меня сейчас хотите? Чтобы я за него поручился, и вы его завербовать могли?

— А ты за него можешь поручиться?

— Ещё нет. Но… он же всё равно никуда из Петропавловска не сбежит?

— С него станется на санях по льду к британцам поехать, — устало потёр переносицу Алексей Алексеевич. — Испытать его хочешь, когда осада начнётся?

— Да, ваше благородие. Если пользу принесёт, значит можете его забирать в свои… как там зовутся помощники штабс-капитанов на особых поручениях? — попытался пошутить я.

— Казаки, — улыбнулся Алексей Алексеевич.

Штабс-капитан кивнул, взял кружку, отхлебнул остывший чай, поморщился.

— Ладно, — сказал он. — Ступай. Завтра много дел.

А на следующее утро я проснулся от того, что земля гудела.

Не скрипела и не стонала, как во время землятрясения. Но гудела низко, протяжно, будто под полом заворочался огромный зверь. Брёвна стен вибрировали, в оконце, затянутом бычьим пузырём, что-то глухо ухало. Барс, спавший у печи, поднял голову, насторожил уши, тихо рыкнул.

— Тихо, — сказал я, садясь на нарах. — Вот и дождались.

Умка уже не спала. Сидела у очага, подкладывала в огонь сухие ветки кедрового стланика и глядела на меня со спокойно улыбкой.