— Ты еще их и грамоте обучишь, — ответил я. — Но не расслабляйся, появятся пленные, будешь помогать с допросом, благо языки ты знаешь.

Корабли союзного, к сожалению не к нам, флота подошли в тумане.

Ветер стих ещё ночью, и туман над Авачинской губой стоял неподвижный и молочный, такой густой, что в ста саженях не было видно ни скал, ни батарей. Тишина давила на уши. Даже собаки не лаяли. Даже Барс, прижавшийся к моей ноге, замер и не дышал. Я настоял на том, чтобы мы перебрались из тёплых землянок на сопку, чтобы быть готовыми к внезапной атаке.

«Предчувствия его не обманули», как пели в мультике, который очень любила моя дочь в прошлой жизни.

Из тумана вынырнул первый снаряд.

Я почему-то ожидал свиста, но снаряд рассекал весенний воздух с воем. Протяжным таким, будто Гаврила Семёнович зевает. Я инстинктивно вжал голову в плечи, хотя снаряд шёл выше, над сопкой, в сторону порта. Взрыв грохнул глухо, раскатисто, и через секунду до нас долетел запоздалый звук пушечного выстрела с вражеского корабля.

— Первый пристрелочный, — сказал Гаврила Семёнович, лежавший за соседним камнем. — Сейчас начнут ложиться по-настоящему.

Я бы хотел, чтобы в этом случае, видавший виды урядник всё-таки ошибся, но увы.

Второй снаряд упал ближе. Я услышал, как воздух рвётся над головой, как что-то тяжёлое и чугунное плюхается в гальку в двадцати саженях ниже по склону, а потом взметается фонтаном земли. Осколки защелкали по скалам, срикошетили в разные стороны. Кто-то коротко и отрывисто закричал, и тут же замолк. Я оглянулся: один из камчадалов сидел на земле, прижав руки к лицу, и сквозь пальцы сочилась кровь.

— Лежать всем! Лежать! — рявкнул Гаврила Семёнович. — Не высовываться!

Я прижался к камню. Рядом, вжавшись в мёрзлую, усыпанную камнями почву, лежали Гришка, Терентьев, Аркадий, десяток камчадалов, тридцать ительменов. Барс сидел у моих ног, прижав уши, и дрожал от возбуждения. Зверя я вырастил чересчур кровожадным, но тигр хотя бы своих не трогал. Я потрепал его за загривок, не отрываясь от камня.

Внизу, на батарее № 3, уже готовился к бою лейтенант Максутов.

Залпы слились в сплошной гул. Английские фрегаты били с дальней дистанции, с полверсты, а то и версты. Тяжёлые тридцатидвухфунтовые пушки выбрасывали ядра весом с добрую бадью. К ним примешивались более резкие, хлёсткие выстрелы французских бомбических орудий. Те посылали разрывные снаряды, которые взрывались в воздухе, осыпая всё вокруг раскалёнными осколками.

Я слышал, как внизу, в порту, загорелся склад. До нас донёсся треск пламени, крики и новые взрывы. Уже не вражеских снарядов, а своих: рванул порох в разбитом каземате.