Великий маг Востока поднял на меня взгляд. В глазах его не было ни капли гордости, только болезненный блеск переутомления.

— Заговорил? — он усмехнулся одними губами. — Ты веришь в это больше, чем я, Жданов.

Он пошарил в своей поясной сумке и вытащил оттуда два небольших, странно пахнущих предмета. Это были трубки из бересты. Я внимательно осмотрел их. Внутри они были набиты смесью селитры, размолотого табака и едких эфирных масел.

— Уловка, Жданов, — выдохнул он. — Просто скверная, удушливая уловка. Я оставил их заранее в расщелине, где ветер завихряется. Когда они подошли близко, их накрыло облако этой дряни. В дыму, на склоне, в грохоте боя, когда у каждого нервы на пределе, человек начинает видеть то, чего нет. А если какой-то жуткий тип, стоит прямо под пулями и читать им Библию задом наперёд…

— Ты просто напугал их дымом и вонью? — я смотрел на него с недоверием.

— Но ведь получилось, — улыбнулся Семирадский и начал медленно разминать уставшие руки. — В каждой армии есть суеверия. Англичане, люди рациональные, но в бою, когда их товарищи гибнут десятками, они становятся детьми, верящими в домовых. Я лишь помог им поверить в то, что у русских есть настоящий колдун на службе у Царя.

— Свой камчатский Распутин, — усмехнулся я.

— Кто? — не понял Семирадский. Я сообразил, что «святой чёрт» ещё даже не родился.

— Да неважно.

Я посмотрел в расщелину. Действительно, там, где Семирадский «колдовал», воздух был чуть мутнее, чем вокруг.

— Неплохо, — признал я. — Я не зря в тебя поверил.

К закату бухта снова опустела.

Я стоял на берегу и смотрел, как корабли идут в туман. Фрегаты, корветы, пароходы, все эти черные махины, еще утром изрыгавшие огонь и смерть, теперь таяли в серой дымке, уносимые отливом и ветром. Тишина навалилась такой тяжестью, что заложило уши и стало слышно, как кровь стучит в висках. Только стоны раненых да дымы пожаров в порту нарушали это неожиданно давящее спокойствие.

Гаврила Семенович ходил среди раненых, переступая через тела, сбивая камни сапогами. Нагибался над каждым, щупал пульс, закрывал глаза. Его рябое лицо оставалось оспокойным. Я подошел, встал рядом.

— Раненые?

— Много. Сейчас понесут в город. Совсем тяжелым здесь помочь попытаются.

Я оглянулся. По склону растянулась цепочка носилок. Матросы и женщины из порта тащили их наверх, переругивались на поворотах, поправляли съезжающую одежду. Фельдшеры перевязывали, поили водой из фляг.

Гришка сидел на камне, положив шашку на колени, и оттирал лезвие ветошью. Лезвие почернело от крови, но не зазубрилось. Он водил тряпкой методично, не спеша, иногда сплевывал на сталь и тер совсем уж остервенело.