Новый француз, матрос в синей робе, с оторванным рукавом, бросился на меня со штыком. Я ушёл влево, отбил штык шашкой и выстрелил ему в грудь. С такого расстояния, даже несмотря на уходящую из-под ног палубу, промахнуться было невозможно.

— Держитесь вместе! — крикнул я, оглядываясь. — Не рассыпаться!

Амурские казаки, ительмены, коряки, камчадалы, все мы перемешались в этой кровавой каше, но били в одну сторону, прикрывая спины друг друга.

Ительмены, вооружённые длинными ножами и короткими копьями, работали в паре. Один отвлекал, второй колол. Их движения были быстрыми и отточенными. Недаром они выросли в тайге, где каждый миг это борьба за жизнь.

Коряки действовали молча. Они не кричали, не матерились, только зло усмехались, всаживая штыки трофейных английский ружей в тела врагов, а потом резко выдёргивая, поливая палубу кровью.

Французы не сдавались. Матросы, вооружённые тесаками и прикладами, лезли отовсюду. Офицеры, сверкая саблями, пытались организовать оборону. Один из них, молодой лейтенант с чёрными усиками, собрал вокруг себя десяток матросов и начал теснить наших назад к фальшборту.

— Ко мне! — закричал я, пробиваясь к ним. — Гришка, заходи слева! Фёдор справа!

Гришка, услышав команду, мгновенно перерубил очередного француза, развернулся и бросился влево, чтобы охватить вражескую группу с фланга. Фёдор, сокрушая всё на своём пути, пошёл справа.

Я, как обычно, прямо в лоб.

Лейтенант увидел меня, выхватил револьвер. Я надеялся на переговоры и капитуляцию, потому что слишком уж молодым был вражеский офицер, но если стреляют в тебя, уже не до болтовни. Пришлось стрелять самому до того, как противник успеет сделать это первым. Лейтенант повалился на палубу. Матросы замешкались, и тут в них врезались с флангов Гришка и Фёдор.

Ительмены, оттеснённые к корме, дрались отчаянно. Кынэ где-то пропустил удар в руку, и теперь она висела плетью. Но он всё продолжал колоть копьём, не замечая боли. Его старший брат Тынэ прикрывал его своим телом, отбиваясь от трёх матросов сразу. Я подгадал момент, когда Федя и Гриша оттеснили меня на миг от матросов. Развернулся и всадил две последние пули в спины французов, что наседали на братьев-ительменов.

Перезаряжаться уже времени не было.

Коряки ощерились, стали бить ещё злее, ещё яростнее. Их штыки вонзались во французские тела, как в тюленьи туши.

Терентьев, словно чёрт из табакерки, вдруг оказался рядом. Не смотря на то, что на его залитом кровью лица блуждала спокойная улыбка, он рубился, как бешеный. Его шашка не знала покоя, обрушиваясь на головы, плечи, ключицы.