— Мы будем ждать вас на первой родительской субботе. Поминать усопших. Я найду попа, чтобы отпел ваших воинов. Их души будут спасены.

Прошла ещё неделя или две, когда ительмены пришли в Петропавловск. Их было около сорока человек. Мужчины, женщины, даже несколько подростков. Старейшина Шарах ехал впереди на специальной нарте, украшенной пучками птичьих перьев и медвежьими клыками.

Генерал Завойко, завидев эту процессию, только крякнул и махнул рукой.

— Ну я же просил, Жданов, только без бесовщины.

— Не будет бесовщины, Ваше Превосходительство, — ответил я. — Общий помин, ительмены давно крещённые, вы ж сами знаете.

Генерал вздохнул, закатил глаза, но потом всё-таки похлопал меня по плечу.

— Скоро тебя повысят, или пристрелят, — ласково, почти по-отечески произнёс он. На этом разговор и закончился.

Площадь перед церковью расчистили от снега, установили длинные столы. Генерал Завойко, как и обещал, не вмешивался, но сам на трапезу не пошёл. Он отослал адъютанта с ведром соленых сухарей «от казны». Служба шла своим чередом, ительмены стояли сзади, честно крестились и не перешептывались. Только старейшина Шарах умудрялся еще и сжимать да разжимать пальцы, словно перебирал невидимые бусины.

Отец Никодим, совсем уж молодой поп с обмороженными пальцами, служил твердо и без запинки. Голос его негромко, но отчетливо разносился по заснеженной площади. Когда он возгласил «Вечная память», ительмены вдруг все как один повернулись на запад, туда, где за сопками шумел океан. Тынэ перехватил мой взгляд и неловко пояснил:

— Туда души уходят. К Гаечу. Наш Гаеч… попы объясняли, что он ждет Христа, и мертвых для него сторожит.

Отец Никодим, услышав этот обрывок разговора, тяжело вздохнул, но промолчал. Вместо проповеди он просто подозвал Кынэ к себе и сунул ему в руки горящую свечу.

— Держи, сын мой. Это свет для тех, кто ушел. Не важно, куда они ушли, в рай или к… твоему Гаечу. Главное, чтобы они видели, что мы их помним.

Кынэ взял свечу, осторожно, двумя пальцами и понес её к столам. Ительмены, глядя на него, тоже потянулись к ящику с огарками. Скоро весь импровизированный поминальный стол мерцал десятками живых огоньков, в которых смешивались запах воска и ворвани.

После «Со святыми упокой» Шарах не выдержал и затянул что-то свое. Русские солдаты замерли, ожидая, что сейчас начнется скандал. Но отец Никодим неожиданно поднял руку.

— Пусть поёт, — сказал он устало. — Единый Бог, единый мир.

Шарах пел недолго. Минуты три. А когда закончил, из глаз его покатились крупные, старческие слезы. Тынэ, стоявший рядом, обнял старика за плечи и что-то зашептал на ухо.