Я выложил на нары свои припасы. Ительмены молча разглядывали их, трогали пальцами, нюхали. Шарах что-то сказал, и Кынэ взял берестяной туесок с морошкой, поставил перед фигуркой Кутха.

— Сейчас начнётся, — прошептал Тынэ. — Ты должен стоять тихо. Боги не любят шумных и говорливых. Я буду обращаться к богам на твоём языке, чтобы они не забывали, что русские наши друзья.

Он подбросил в очаг сухих веток кедрового стланика. Пламя взметнулось, и по стенам жилища заметались длинные, жуткие тени. Шарах взял в руки старый бубен, обтянутый потрескавшейся тюленьей кожей. Ударил раз, другой, третий.

Остальные ительмены запели на своём языке. Негромко, на одной ноте, раскачиваясь вперёд и назад. Я стоял у входа, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел. Фигурка Кутха в свете очага казалась живой. Её длинный клюв двигался в такт ударам бубна, сложенные крылья шевелились, будто собирались взлететь.

Конечно же, мне это просто казалось, из-за неровного света очага и раскачивающихся теней ительменов.

Шарах запел громче. Его голос поднимался и опускался, как волны в океане. Тынэ подошёл к очагу, взял деревянное блюдо с рыбой и жиром, поднял над головой.

— Гаеч, хозяин подземного мира, прими нашу пищу! — прокричал он. — Гамулы, души предков, проводите наших воинов в тёплые земли, где всегда светит солнце и не бывает холода!

Он высыпал рыбу и жир в огонь. Пламя взревело, зашипело, выбросило сноп искр. Запахло жареной рыбой и топлёным жиром. Шарах ударил в бубен с такой силой, что я почувствовал вибрацию в груди.

— Кутх! — закричал Тынэ. — Забери их! Унеси на своих крыльях! Пусть они не бродят больше по земле!

Фигурка идола вдруг накренилась, будто кто-то невидимый взял её в руки. Я перекрестился от неожиданности. Ительмены замерли, глядя на неё. Шарах опустил бубен на колени и затих.

Тишина была такой, что я слышал, как потрескивают угли в очаге и как за стеной вздыхает ветер. Через секунду мне пришло осознание, что это Кынэ наклонил идол, раскачиваясь вместе с другими ительменами.

— Они ушли, — сказал Тынэ. — Души успокоились. Гаеч принял их.

Шарах поднял голову и посмотрел на меня. В его старых, мудрых глазах я увидел что-то похожее на благодарность. Он протянул руку, и я понял, что нужно дать ему что-то ещё. Я вытащил из-за пазухи последний туесок с жиром, положил ему на колени.

— Это тебе, старейшина, — сказал я. — Благодарю тебя.

Шарах и что-то прошептал. Тынэ перевёл:

— Шарах говорит: ты хороший человек, казак. Твои руки пахнут едой, а сердце добром. Ты не боишься наших духов, значит, и они не будут бояться тебя. Уважаешь наших богов, значит и они будут уважать тебя.