Затем началась трапеза. Солдаты и матросы рассаживались на бревна и чурбаки, ительмены чинно ждали, когда их угостят. Отец Никодим благословил столы, и я принялся разливать по мискам горячую толкушу. Рыбную муку, заваренную кипятком с тюленьим жиром. Рядом поставили наши постные пироги с капустой и кутью.

Последняя была приготовлена из пшеницы, а не риса, как я привык в XXI веке. И заправлена медом, без добавления изюма.

Ительмены добавили свои припасы: вяленую нерпу и кислую толкушу из прошлогодней шикши.

Солдаты косились, но ели. Смерть приучила не брезговать.

Кынэ, отправив в рот ложку с кутьей, одобрительно закивал.

— Хорошо, — сказал он. — Все мертвые сладкое любят. Мы им морошку носили, а вы зерна с медом.

Отец Никодим удивленно поднял бровь, но потом перекрестился и мягко поправил:

— Это символ воскресения, сын мой. Как зерно умирает в земле и дает колос, так и душа наша обретает вечную жизнь в смерти. А что до меда, так это, чтобы ты на земле вкусил сладость Царствия Небесного.

Оставшаяся трапеза прошла спокойно. Я направился к отцу Никодиму, когда он отошел в сторону перевести дух.

— Не гневаетесь, батюшка?

— На что? — он усмехнулся, вытирая губы рукавом рясы. — Что они своих мертвых любят так же, как мы? Молись, казак, чтобы мы живых научились любить так же сильно.

Он помолчал, глядя, как Шарах, сидя на чурбаке, медленно жует рыбу и крестится. Правда по-своему, широко и размашисто, не попадая в лоб.

— А ты, Жданов, — спросил он вдруг, — веришь, что они и впрямь крещение сердцем приняли? Во Христе?

— Не мне судить, батюшка, — ответил я. — Они с нами воевали. Они наших раненых из-под пуль вытаскивали. Для меня этого довольно.

Отец Никодим кивнул, похлопал меня по плечу и пошел обратно к столам. Молодой священник благословлял и утешал, да разливал по кружкам оставшийся сбитень.

Смеркалось. Костры догорали, люди расходились. Ительмены собрались у своих нарт, прощались с солдатами, хлопали друг друга по спинам. Шарах и оба брата вдруг подошли ко мне. Старик с татуировками на лице взял меня за руку и что-то сказал на своем языке. Тынэ как обычно перевел:

— Он благодарит тебя. И того мальчишку-шамана. Говорит, чтобы ты присматривал за ним.

— Отчего это?

— Если боги кого-то еще мальчишкой наделили мудростью, то могут его и слишком рано к себе забрать. Им и самим такой нужен.

Я поклонился старейшине. Тот улыбнулся и тогда со мной заговорил младший брат.

— А вы, казаки, далеко отсюда живете? На Амуре, говорят.

— Далеко, — ответил я. — Несколько тысяч верст. Мы туда пришли строить посты, защищать границу.