— Так вы налейте, — сказал я. — Мы с вами за весь год толком не говорили.

Ковалёв помялся, потом взял бутылку, повертел.

— Ямайский… — пробормотал он. — Спасибо, братцы.

Он разлил по кружкам. Мы выпили. Ром оказался жуткой дрянью, но может всё дело в том, что я никогда любителем алкоголя и не был. Ковалёв же довольно улыбнулся и отставил кружку. Лицо его чуть порозовело.

— Хорошо пошёл, — сказал он.

— А мы к вам, ваше благородие, еще вчера заходили, да не застали. Дела всё?

— Вчера? — Ковалёв задумался. — Да, в штабе дела были. Потом к батарее ходил, проверял, как пушки ставят. А вечером к Кузнецову, в карты играли.

— Выиграли?

— Проиграл, — он усмехнулся. — Как всегда.

Терентьев пододвинулся ближе, подмигнул да лукаво улыбнулся поручику.

— Ну ничего, ваше благородие. Рано или поздно свезёт. Может ещё по одной?

Поручик кивнул и снова разлил. Я с ненавистью посмотрел на Ивана, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Ковалёв, слава Богу, хмелел ещё быстрее, чем я.

— Слышал я, там у Кузнецова бывает один купец из Охотска, — сказал Терентьев.

Ковалёв дрогнул. Пальцы его сжали кружку.

— Бывает, — сказал он глухо. — Ничего особенного.

— И вы с ним часто говорили? — спросил я. Терентьев толкнул меня ногой под столом.

Ковалёв побледнел.

— А чего, Жданов? — спросил он, и голос его сел. — Подозревают его в чём-то?

— Никого не подозревают, ваше благородие, — сказал Терентьев. — Он, говорят, играть мастак. А у нас приятель есть, Гордеев. Этот чёрт однажды целый полк иркутский в карты обыграл, да всё мается тут. Говорит, играть ему не с кем.

Ковалёв рассмеялся, вроде бы успокоился. Я старался больше рта не раскрывать, чтобы не сболтнуть лишнего самому.

Мы просидели с поручиком до полуночи. Говорили о том, о сём. О службе, о погоде, о том, как пережили цунами. Оказалось, что поручик был классическим лермонтовским персонажем, эдаким хрестоматийным «героем своего времени».

Печальным, задумчивым, романтичным. Он даже стихи писал. И, конечно же, полностью отдававшимся своим порокам. Мы ничего не узнали про шпиона, потому что не рискнули давить. Зато узнали, что поручик уже по уши в карточных долгах. Тем не менее, Ковалёв успокоился, даже улыбнулся пару раз. Но я видел, что в глазах его осталась какая-то тихая, глухая тоска.

В ту ночь я не спал. Ворочался, слушал, как за стеной воет ветер. Под утро Терентьев постучал в дверь.

— Жданов, вставай. Ковалёв пропал.

Я выскочил на улицу. Жилище поручика была прибрано, вещи аккуратно собраны. Ничего не пропало, как будто Ковалёв просто вышел прогуляться. Вот только его ждали в штабе, куда он так и не пришёл.