Чавчу повернулся ко мне.

— Ты, казак, хочешь, чтобы я забрал своих лучших людей с пастбищ и отправил их в ваш деревянный город Петропавловск? Умирать там за ваши пушки?

— Я хочу, чтобы мы вместе защищали то, что стоит между нашими народами и рабством, — твёрдо ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Тойон молчал долго. Ветер трепал полы его кухлянки. Затем он едва заметно кивнул.

— Слова твои имеют вес бревна. Хорошо. Я подумаю.

— У нас нет времени думать, — равнодушно отметил Алексей Алексеевич.

— Время есть всегда, белый человек, — отрезал тойон. — Вопрос лишь в том, на что ты готов его потратить.

Он сунул карту за пазуху и развернулся к своим воинам.

— Идём! Нужно собрать оружие англичан и положить наших братьев на нарты. Погребальные костры будут лизать луну.

В стойбище мы вернулись к вечеру. Собаки выбились из сил, люди молчали. Раненых перевязали, унесли в тёплые яранги. Дюжину убитых (двое умерло в дороге) уложили в ряд на свежих оленьих шкурах, лицом к востоку.

Я стоял у костра, растирал замёрзшие пальцы, когда ко мне подошёл Чавчу.

— Ты проводишь их? — спросил он. Явно имея в виду похороны. Я только молча кивнул. Тогда тойон повёл меня к месту погребения.

Тела уже обрядили. Покойников одели в лучшие кухлянки, мехом наружу, чтобы духи узнали своих. Лица закрыли капюшонами, чтобы мёртвые не смотрели на живых и не звали за собой. Рядом с каждым положили личные вещи: нож, трубку, кисет с табаком, маленькую фигурку духа-покровителя.

Вокруг суетились две старухи, которых называли «вороны». Лица их были вымазаны сажей, одежда была чёрной. Они обвязывали покойников по талии и выше локтей жгутами из сухой травы, что-то шептали, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Зачем трава? — спросил я у Чавчу.

— Чтобы душа не запуталась, — ответил тойон. — Трава это дорога. По ней она уйдёт в верхний мир.

Когда всё было готово, Чавчу подошёл к первому телу. Это был тот самый сутулый воин с лицом, изрезанным оспой, который всю дорогу молчал. Чавчу сел на грудь покойника верхом, лицом к лицу. Взял деревянную миску с толкушей и положил одну ложку себе в рот. Прожевал, потом переступил через тело правой ногой и отошёл.

— Прощай, брат, — сказал он по-своему, но я уже разбирал многие слова. Голос тойона был ровным и лишенным печали.

За ним подходили другие воины. Каждый садился на грудь, каждый отведал толкуши, каждый переступал через тело. Я сделал то же, когда подошла моя очередь. Тело было ещё тёплым, но я не испытывал брезгливости.

Старухи затянули заунывную песню. Я не понимал слов, но и так было ясно, что они провожают души. Песня поднималась и опускалась, как волны в океане.