Тела уложили на высокий костёр из кедрового стланика и сухих берёзовых веток. Женщины поднесли лучины. Пламя взметнулось вверх, разрывая серое небо.

Чавчу стоял у костра, не двигаясь, не отводя взгляда. Когда тот прогорел окончательно, женщины собрали пепел в берестяные туески. Чавчу взял один из них, подошёл ко мне.

— Это не твоя война, казак, — сказал он. — Но ты пришёл и провожал всех, как будто свой.

— Я здесь именно потому, тойон, что мы все свои, — ответил я.

Мы отошли от костра к яранге Чавчу. Тойон сел на шкуры, жестом велел садиться и мне.

— Ты отправишь со мной воинов? — спросил я.

— Отправлю, — ответил Чавчу. — Тридцать лучших стрелков. Они будут слушаться тебя, как меня.

— А что сам?

Чавчу помолчал, потом сказал:

— Я останусь.

— Почему?

Он подбросил в жирник щепотку сушёного мха, и пламя взметнулось, осветив его суровое, но всё ещё молодое лицо.

— Ты видел сегодня, как умирают мои люди, — сказал он. — Они умирают за свою землю, за свои стада, за своих детей. Если я уйду, кто будет защищать их семьи? Британцы сожгут стойбища, перебьют женщин, угонят оленей. А без народа я не вождь.

— Но если мы не объединимся, британцы перебьют всех.

— Знаю, — Чавчу кивнул. — Потому я и даю тебе воинов. Они будут сражаться рядом с твоими казаками. Они увидят, что мы не враги. А я буду здесь, готовить остальных.

— Ты веришь, что мы победим?

Чавчу усмехнулся.

— Я верю, что мы умрём, не попытавшись.

Он протянул руку, и я пожал её. Ладонь его была тёплой, сухой, сильной.

— Береги моих людей, казак, — сказал он. — Они лучшие охотники и умелые воины. Но в городе они будут как рыбы на льду. Не дай им пропасть зря.

— Не дам, — ответил я. — Спасибо.

— Не благодари, — он поднялся. — Иди. Утро будет ранним.

На следующее утро, когда низкое солнце едва озарило края сопок, мы рванули на юг.

Восемь доверху гружёных нарты, тридцать хмурых корякских воинов и мы, двое русских. Чавчу стоял у окраины своего стойбища, сложив на груди руки, и молча смотрел нам вслед. Я сидел на головных санях, но так и не обернулся. Я знал, что если увижу сомнение на его суровом лице, могу упасть духом.

— Держись, Жданов! Дорога будет дрянь! — весело прокричал сквозь свист ветра Алексей Алексеевич со своих нарт, но его слова тут же унесло в белую пустоту.

Первый день пути прошёл в бешеном, изматывающем темпе без единой остановки. Коряки не разговаривали, экономя дыхание, только изредка перекликаясь с вожаками упряжек гортанными выкриками. Я сидел, вцепившись окоченевшими пальцами в борта саней, зажав между колен трофейное ружье.