— Чего ты хочешь? — устало ответил Семирадский. — Чтобы я сказал им правду и мы поехали в город, который ждёт морская осада? В этом нет смысла.

— Посмотри на Эльвель и подумай ещё раз.

Семирадский закрыл глаза.

— Внутри тебя есть что-то благородное. Что-то, что заставило тебя осесть здесь. Что-то, что не позволило тебе приказать своим людям нас просто перерезать ночью, сказав, что мы одержимы злыми духами. Давай, черт тебя дери, у тебя есть шанс наконец-то поступить правильно.

— И что дальше?

— Я попрошу Алексея Алексеевича оставить тебя в Петропавловске. Ничего не обещаю, но лучше так. Зато я обещаю кров, пищу и работы твоим людям. Боже, Семирадский, ты же их не бросил до сих пор, хотя сколько раз мог сбежать. Для них будет лучше в Петропавловске.

Семирадский отвернулся.

— Знаешь, — глухо сказал он. — А эта идея с тем, что вы одержимы злыми духами, не так уж и плоха.

Я напрягся. В этот момент, к нам подошёл Барс. Он ткнулся лбом в ногу Семирадского, потом уселся рядом и зевнул. Я улыбнулся.

— Кстати, вот моя главная причина в тебя непутёвого поверить, — улыбнулся я.

— Чёрт с тобой, — вздохнул Семирадский. А потом пошёл к костру, собирать паству. — Надо было из Петропавловска в Америку плыть.

Я только рассмеялся.

Костер разгорелся, языки пламени лизали сухие ветки кедрового стланика, выкидывая вверх снопы искр. Я стоял у огня спиной к теплу, лицом к шалашам, из которых уже вылезали люди. Гришка стоял за спиной Семирадского. Конечно, казаки хотели бы, чтобы я связал шарлатана. Но я сделал ставку на то хорошее, что было в великом маге Востоке.

Из крайнего шалаша первой вылезла, опиралась на клюку из корявого кедра, сгорбленная старуха в рваной кухлянке. Она увидела спокойно сидящего на бревне Семирадского на снегу, но сразу всё поняла. Перекрестилась по-ительменски выше лба, запричитала что-то на своём языке. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь.

За ней вышла молодая женщина с растрёпанными волосами, выбившимися из-под меховой шапки. Она куталась в шубу, щурилась на огонь, щипала себя за щёку и казалось, всё пытается проснуться. Потом подростки, два худых парня лет по четырнадцати с обмороженными щеками. В руках они держали по ножу.

Старуха продолжала причитать, кто-то из молодых парней крикнул: «Что случилось?», но никто не ответил.

Аркадий вылез последним. Он не спешил, вышел из своего шалаша не торопясь, потянулся. Зевнул, прикрыв рот ладонью. Потом посмотрел на костёр, на меня, на Гришку, на Семирадского и полностью обмер. Глаза его сузились, кулаки сжались, сами собой желваки заходили на скулах.