Я махнул рукой Паше и остальным — и отправился вслед за Пахомовым.

Мы прошли по длинному коридору четвёртого этажа и зашли в наш кабинет, он же фотоотдел, заставленное стеллажами помещение. Вдвоём здесь было тесновато. Пахомов, или просто Пахом, как его именовали за глаза, сразу же по-хозяйски уселся за массивный стол, заваленный обрезками плёнок и старыми номерами журнала «Советское фото».

— Где ты был с начала недели, почему не появлялся на работе, это ты главреду или его заму расскажешь, — начал он, не глядя на меня и старательно протирая цветной тряпочкой объектив своего импортного «Кодака». — А мне ты вот что скажи, Нещадов. Ты почему в воскресенье трубку бросил? Я тебе звоню, дело важное, а ты — раз, и короткие гудки. Это что за манеры?

Я на мгновение замер, пытаясь сопоставить события. Воскресенье… Это был тот самый день, когда я только осознал себя в этом теле. Тогда я нёсся на вокзал, чтобы успеть в Первомайское и спасти дочь. В голове был сплошной шум, и какой-то настойчивый звонок в коридоре коммуналки действительно врезался в память коротким раздражающим эпизодом. Я тогда просто прервал разговор, даже не став слушать, было такое дело.

— Так выходной же, Ефим Петрович, — ответил я, придав голосу побольше спокойного недоумения. — Имею право на личную жизнь.

Пахомов наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был колючий, недобрый — взгляд человека, которого Иван Нещадов едва ли мог назвать своим старшим товарищем.

— Выходной, говоришь… Я же предупреждал в пятницу: может быть, позвоню. И случай подвернулся… Серьёзные люди просили об услуге. Из «Промторга» не последний человек. Нужно было семейный портрет сделать, неофициально. Понимаешь, о чём я?

Я понимал. В 1985-м работники торговли были настоящими королями жизни, «нужными людьми», с которыми Пахом очень хотел дружить. А я, получается, планы его сорвал.

— К матери я ездил, Ефим Петрович, — сказал я, твёрдо посмотрев ему в глаза. — В Тульскую область. Заболела, срочно пришлось срываться.

Пахомов хмыкнул, недоверчиво сощурившись.

— У тебя же в Кишинёве родители живут, ты говорил.

Вот те раз, в Кишинёве, значит. На секунду я замер.

— Она к сестре в гости поехала, к тётке моей, — нашёлся я, не моргнув глазом. — И там слегла, в больницу попала. С почками у неё проблемы.

Пахом отложил в сторону свой фотоаппарат, ничего не сказал. Поверил он или нет — бог его знает, но развивать тему не стал.

— Ладно, мать — это серьёзно, — буркнул он, убирая устройство в кофр. — Но ты учти, Нещадов. То, что ты в Москву повадился, с центральными изданиями сотрудничаешь, это понятно. Гонорары московские, да и самолюбие потешить. Ну так это всё разовое — сегодня есть, завтра нет. А здесь у нас стабильное для тебя место. Это если не допрыгаешься и на полставки тебя не переведут. И люди здесь тоже небедные живут, — добавил он. — Если работу делать по совести, обиженным не останешься.