Она поправила стопку белья, хотя стопка лежала ровно, — и пошла по коридору, прямая, спокойная, а я стоял и держал в руках три письма мёртвым и одно живое слово. Такой утренней добычи у меня ещё не бывало.

* * *

Телеграмма из Петербурга пришла через день, и в ней было тесно от высоких слов: за отличную храбрость и распорядительность в ночном деле… всемилостивейше пожаловано… золотое оружие с надписью «За храбрость».

Строили нас на юте «Сторожевого» — мой отряд, всё, что от него ходило на ногах. Макаров приехал без свиты, с одним флаг-офицером, принял рапорт и сказал перед строем недлинно: что ночь на девятое эскадра запомнит; что война на море делается не тоннами, а людьми; что вот эти три малые лодки сняли с блокады больше, чем иная эскадра — с якоря. Матросы стояли каменно, только глаза шли за Макаровым.

Потом он повернулся ко мне, и я увидел у него в руках саблю. Не новую. Эфес был потёрт до тусклого, старого золота, кожа ножен побита, и на дужке, если приглядеться, шла резаная надпись: «За храбрость».

— Ваша придёт из Петербурга к зиме, даст бог, — сказал Макаров. — А золото носят с дела, не с почты. Эту мне дали четверть века назад. За мины, под Батумом. — Он протянул саблю мне на обеих ладонях, как подают хлеб. — Стало быть, по адресу.

Что положено отвечать, когда командующий флотом отдаёт тебе своё золотое оружие, — того не знает устав. Я сказал «рад служить», и вышло хрипло. Макаров сам перецепил мне портупею, дёрнул, проверяя, крепко ли сидит, — хозяйской, отцовской повадкой, — и уехал, потому что война не ждала и в такой день.

Поздравлять меня подходили потом многие. Двое командиров — из тех, что старше меня и годами и списком, — поздравили двумя руками и одним лицом; за спиной у них уже жило вполголоса сказанное «за одну ночь — сабля», и ему предстояло жить долго.

От строя я пошёл не в кают-компанию, где ждали, а на стенку, к «Смелому».

Там стучали клепальные молотки, смятый бак ободрали до нагого железа, и в свежих заплатах он был ещё страшнее, чем в копоти. Я встал против него, снял фуражку и стоял так, покуда мастеровые не начали коситься. Сабля висела у бедра — чужая, тяжёлая, ещё не по руке, — и здесь ей было самое место.

А с севера, из-за хребтов, весь тот день погромыхивало. Не сплошным валом штурма — мы такой вал дважды отучились пугаться, — а размеренно, по-рабочему: осадные батареи пристреливались по новым целям.

В штабе, куда я завёз подписанную — мою, с поправкой — реляцию, над картой стояло уже человек шесть. Разведка и перебежчики твердили одно: генерал Ноги после второго штурма не зализывает раны. Он перетаскивает осадный парк и тянет сапы на запад, в обход, к горам над бухтами. Штабные карандаши ставили свежие отметки там, где ещё неделю назад была тыловая тишина.