Я попал сюда законным порядком. На моём рапорте — том самом, что лёг в папку первым листом, — Макаров написал наискось три слова: «Делайте. Доложить стрельбой». Резолюция открывала мне сухопутный фронт лучше всякого пропуска, и первым делом я поехал туда, где, по слухам, морскую пушку учили стрелять из-за угла.

— Сорок семь миллиметров, — сказал капитан Гобято вместо приветствия, похлопав трубу по кожуху. — Ваша, флотская. Мичман Власьев придумал сажать в неё шестовую мину. Летит недалеко, зато навесом — через бруствер, в сапу, куда ни одна пушка в мире не заглянет.

— Заглянуть-то заглянет, — подал голос мичман, не поднимая головы от хвостовика мины. — Вопрос, куда она при этом сядет. Вчера села к нам же за вторую линию. Хорошо, не снаряжённая.

Мина была дикая на вид: жестяной конус на длинном шесте, оперение из кровельного железа. Такое не рисуют в справочниках — такое рожает осада, когда до чужой сапы полтораста шагов и достать её нечем.

Двор форта жил вокруг этой трубы своей обычной осадной жизнью и внимания на неё почти не тратил: у казармы двое стрелков перетряхивали над жаровней отсыревшие портянки, полевая кухня дымила под самым валом, и часовой наверху стоял вполоборота, как стоят люди, выучившие свой сектор наизусть. Осада за месяц приучила форт не удивляться ничему, что привозят снизу, из города.

Про эти сорокасемимиллиметровки я вспомнил ещё летом, когда с миноносцев снимали лишний вес. Тогда я и подкинул в разговоре при артиллеристах: пушки не сдавайте в порт, пушки на форты — накоротке они ещё скажут своё. Слова стоили мне тогда пять минут, а нынче стояли на колёсах посреди двора и собирались стрелять.

— Дальность? — спросил я.

— С полусотни шагов — и сажен до двухсот, — сказал Гобято. — Как заряд отвесишь. Наука вся в заряде и в угле, а таблиц нет. Таблицы пишем вот, кровельным железом по небу. — Он покосился на меня, и в прищуре его было то, что я уже научился узнавать издали. — А скажите, лейтенант. Летом вы про эти пушки говорили так, будто знали, что осада их попросит. Загодя знали?

— Считал, — сказал я. — Сапу лопатой не остановишь, а гаубиц у крепости мало. Значит, понадобится что-то короткое и навесное. Арифметика, Леонид Николаевич. Ваша труба — просто её честный ответ.

— Честный, да не проверенный, — сказал Власьев и поднялся, вытирая руки о штаны. — Хотите посмотреть, господин лейтенант, как арифметика летает?

Стреляли в тот день восемь раз. Две мины легли с перелётом, одна кувыркнулась и пошла боком — Власьев застонал сквозь стиснутые челюсти, будто это его самого повело в воздухе. Пятая легла в отмеченный камнями квадрат. Шестая — рядом с пятой. Гобято записывал заряды на дощечке огрызком карандаша, и с каждой строкой почерк его делался круглее.