На семнадцатом снаряде связь умерла. Треск в трубке — и тишина. Перебило провод где-то на скате. Двое телефонистов ушли в темноту по нитке, перебирая её руками, как слепые. Вернулись через двадцать минут — мокрые, ладони в кровь. Связь ожила. Шов пошёл дальше.

А в гавани, за хребтом, канонерка всё это время работала ровно, по одним числам, не видя ничего, — двадцать шесть раз подряд поверив на слово мне и Рощину. Когда стрельба кончилась, Рощин отобрал у меня трубку — сказать им спасибо по-артиллерийски: без единого ласкового слова, одними углами и кабельтовыми.

А тем, кто отсиделся в самой сапе, в мёртвой зоне, куда шестидюймовая не заглядывает, — тем в четверть второго впервые сказала своё слово труба Гобято.

Бомбомёт ударил с форта глухо, по-жабьи: не выстрел, а утробный кашель. Шестовая мина ушла дугой, невысоко. Легла за чужой бруствер. Потом ещё. Потом ещё. Разрывы в сапе были не чета корабельным — мелкие, злые, тесные. Зато в упор. В самую щель, где до сих пор было безопасно, как за пазухой. Из сапы закричали. По крику было слышно: там не ждали.

— Записывай в свои книжки, моряк. — Рощин перекатился на бок и глядел на меня снизу, с бурки, и зубы его белели в темноте. — Ночь на двадцать второе сентября: осада заговорила в оба голоса.

Ответ пришёл, как положено, минут через двадцать. Японские полевые взялись за нашу батарею. Первые легли с недолётом, по скату. Потом взяли выше. Мы сидели в ровике, вжав головы. Над гребнем рвало воздух. Рощин в ровик не пошёл — отполз с буркой за камень и диктовал дальше: с гребня видно, из-за камня видно, из ровика не видно ничего.

— Слезь с гребня! — крикнул я ему между разрывами.

— А корректировать кто будет, дух святой? — огрызнулся он. — Отсюда видно, Андрюша. Вся моя цена — что мне видно.

То же, почти слово в слово, говорил мне под Цзиньчжоу Прохоров — с такого же гребня. Прохоров и сейчас в госпитале.

Осколком в ту ночь посекло двоих у него на батарее — прислугу дальнего орудия, обоих в лазарет, оба будут жить. Рощина не тронуло. Я записал двоих в свой счёт — в ту графу, которую веду с первого командования и которая не худеет никогда.

К трём часам японец замолчал. Сапа до утра не копала. А на рассвете с гребня было видно в бинокль: свежий бруствер осел и оплыл, из отвала торчала брошенная кирка, и до самого полудня по ту сторону не стукнула ни одна лопата.

* * *

Бумага догнала меня наутро, как догоняет всякая бумага: со свежими силами.

Штаб наместника запрашивал: на каком основании расходуется боевой запас судовой артиллерии по береговым целям, не предусмотренным табелем, и кем утверждены таблицы стрельбы, «составленные, как доносят, частным порядком». Подписи Ставрова под запросом не было. Ставров теперь не подписывался — он доносил чужими перьями, а сам оставался ровен, свеж и доброжелателен. Я наложил справку: основание — резолюция командующего флотом, таблицы — при сём, расход — двадцать шесть снарядов, результат — сорванное накопление. И отправил с нарочным, зная наперёд, что бумага эта не последняя. Такие бумаги не кончаются. Они только меняют почерк. Копию справки я подшил в свою папку, рядом с первой; папка эта с лета толстела у меня быстрее наградных листов.