Поглядеть на стрельбу сошлись с ближних участков пехотные — офицеры и пара унтеров, все одинаково землистые, из-под сапы. Штабс-капитан с рукой на грязной перевязи смотрел на кувыркающуюся жестянку без всякой веры.

— Игрушка, — сказал он. — Простите великодушно, господа моряки. Японец у меня под самым бруствером сидит, я его штыком не достаю. А вы его — жестью?

— Штык под бруствер не гнётся, — отозвался Гобято, не отрываясь от дощечки. — Труба гнётся.

Штабс-капитан остался на вторую серию. После шестой мины, легшей в квадрат, он про игрушку больше не поминал — спрашивал, сколько труб соберут к пятнице. Уходя, потрогал ствол за кожух — осторожно, как чужую лошадь.

— К пятнице будет оружие, — сказал он под вечер. — Не бог весть какое, но будет.

Я уезжал с форта в сумерках. Труба Гобято, корабельные пушки в гавани и глаза Рощина на батарее просились в один час и в одну цель. Сводить их выпало мне.

* * *

Ночь на двадцать второе выдалась тёмная, самая рабочая.

Японец к тому времени дотянул свои сапы на западном участке до полутораста шагов и по ночам копил в передовых траншеях людей — это было видно по свежему брустверу и слышно по лязгу, который не спрячешь. Разведка давала одно и то же: накапливается. Днём его не трогали. На эту ночь была назначена наша арифметика — вся разом.

Я стоял на морской батарее у Рощина, при телефоне. Аппарат был крепостной, с ручкой, и барышня в нём не сидела — сидел на другом конце провода артиллерийский кондуктор на канонерке, и голос его сквозь треск был слышен так, будто кондуктор говорил из бочки.

Рощин лежал на самом гребне, на бурке, с биноклем, и выглядел до неприличия довольным.

— Год мечтал, — сообщил он, не отрываясь от бинокля. — Стрелять из шестидюймовки, не видя её. Морская артиллерия, Андрюша, доросла до спиритизма: пушка в гавани, дух её — здесь.

— Дух пусть не завирается. Дай пристрелочный.

Он продиктовал угол и дистанцию. Сетку эту мы резали с ним три вечера, по моим промерам с рейда. Я прокрутил ручку. Повторил числа в трубку. За горами, за чёрной массой хребта, глухо ухнуло. Потом пошли секунды. Длинные — как всегда между выстрелом и падением, когда стреляешь не ты и не в тебя.

Разрыв встал левее сапы — белёсый в ночи куст, видный с гребня ясно, как отметина мелом на доске.

— Лево двадцать, дальше сто! — Рощин уже не мечтал, он работал. — И скажи им там, чтоб не спали: накрытие будет со второго.

Со второго не вышло — вышло с третьего. Зато с третьего шестидюймовые пошли вдоль передовой траншеи. Размеренно. Одна за другой. Как швейная машина прошивает шов. В чужой стороне заметались тени. Земля сыпалась с бруствера в свете разрывов. Копить людей под таким швом нельзя. Можно только разбегаться.