Иногда Есенин даже слышал Черного человека, чаще всего — ночью, перед сном. Как будто его в помещении нет, но в то же время ясное ощущение, что он — где-то рядом, чуть ли не у кровати сидит. И что-то шепчет, шепчет, шепчет…

Для пущей мозговывернутости — Есенин, как сам сказал, Черного человека никогда не видел, но может описать, как тот выглядит. А вот так — не видел, но видел. Как-то вот он каким-то образом чувствует, что вот этот вот его Черный — вот именно так выглядит, а не иначе.

Черный цилиндр, типа как у буржуев на плакатах рисуют, черный костюм, старинный, Есенин там его какими-то словами называл, но я не запомнил, худое лицо, бакенбарды, такие, какие были модными при царях — прям по все стороны, что у той рыси, один глаз — блевотно-голубого цвета, второй бельмом затянут.

И при этом — объяснить, откуда он настолько точно знает, как Черный человек выглядит, Есенин не может.

Чеглок отозвал меня в сторонку и проговорил, глядя на то, как Коля Балаболкин — остальные тем временем успели разбежаться по разным делам — пытается изложить на бумаге вот это вот все:

— Вот поэтому я поэтов и не люблю.

— Потому что они сочиняют всякую белиберду? — не понял я, с чего это вдруг моего начальника потянуло на поэтическую критику.

— Если бы, Степа, если бы — белиберду… Они ж, мерзавцы, в свои стихи душу вкладывают.

— А? — наверное, выглядел я сейчас не очень умно.

— Любая рифмованная строка, Степа, это потенциальное заклинание. Глядя на твое лицо — поясняю: любой стих, если он придуман действительно талантливым человеком, да еще и не просто «на и отвяжись», может оказаться заклинанием. А как это заклинание сработает, на кого повлияет и чем дело закончится — не скажет, даже сам этот виршеплет. Они ж слова впросте не напишут, все у них метафоры да аллегории, оксюмороны да синекдохи… Вот и получается: писал поэт стишки, писал, душу вкладывал — и сам не заметил, как стал чародеем. Поди теперь пойми — какой его стих вот этого самого Черного человека и откуда вызвал.

— Думаешь, это нечисть какая-то?

— Да к бабке не ходи. Хотя…

Чеглок задумчиво потер подбородок, посмотрел на сидевшего к нам спиной Есенина.

— То, что он описывает, похоже на следы от колдуна. Достаточно сильного, чтобы на людях оставались следы даже не от его колдовства, а просто от контакта с ним.

— А разве такие следы можно увидеть?

— Нельзя, конечно, но я ж тебе сказал — кто его знает, какой стих поэта-чародея и как повлияет. Написал он что-нибудь вроде «Глаза мои зеленые, хочу увидеть силу темную» — и оп-ля.

Я хотел было сказать, что глаза у Есенина вроде как не зеленые вовсе, но потом понял, что это пример и навряд ли он и вправду такое писал.