Именем товарища Ленина целый город окрестили. Был Петроград, а стал — Ленинград. Некоторые ворчали, мол, надо было Москву его именем называть, чай, не меньше заслужено будет. Может, и не меньше, да все же товарищ Ленин революцию в Петрограде делал, так что, все правильно назвали. Потом, правда, те, кто от имени товарища Ленина толику благословения получить хотел, а то и просто к его славе примазаться, называть в его честь стали что попало, так что на Съезде Советов пришло запретить самовольно его именем пользоваться.

Вроде даже всякая нечисть приутихла, не иначе как именем Владимира Ильича ее придавило. Хотя… Все ж таки без работы ОБН, сами понимаете, не остался.

В бывшем «Елисеевском» некие хитроумные граждане стенку подвала разобрали и унесли много чего себе на память о посещении. И так ловко разобрали, что без наших клиентов тут дело явно не обошлось. Так-то кражи с ветерком, то есть, с проломом стен — дело не такое уж и редкое, да вот только настолько толстую кирпичную кладку взломать, это пошуметь надо изрядно и не один день. А тут же — тишь да гладь да божья благодать. Можно подумать, кирпичи сами из стены вынимались, да в кучку укладывались… А это уже — наш профиль.

У Немецкого кладбища очередного подражателя питерским попрыгунчикам видели. Ну, из тех, что призраками наряжались, на ноги пружинки цепляли и прыгали по улицам, притворяясь призраками, пугая и грабя прохожих. Это — не наш профиль.

В своей квартире на Остоженке найден мертвым профессор Грилович.

2

— Да… — сказал Чеглок, задумчиво глядя на тело и перекатываясь с пятки на носок, — Чисто роман этого… Степа, ты должен помнить.

— Ван Тассела? — переспросил я. Потому как больше детективных романов мне в голову не приходило.

— Да нет. Давний, французский, про сыщика… как его, беса… не, не помню… Петушиное что-то…

— А! — озарило меня, — Эмиль Габорио!

— Во! Точно, он!

Мы все — я, Чеглок и Коля Балаболкин — посмотрели на труп профессора.

Старый, насколько с могу судить по совершенно лысой морщинистой голове в пигментных пятнах и совершенно седой бороде, торчащей вбок. Старик-профессор лежал ничком на полу своей лаборатории… кстати, то, что ему вообще позволили не только завести в своей квартире эту самую лабораторию, но и вообще оставили квартиру в полном распоряжении — говорили о том, что профессор не какой-то там буржуазный интеллигент, кадет, а то и монархист, а вполне себе заслуженный товарищ.

— Вот-вот, — как бы вторя моим словам, бубнил из коридора управдом, товарищ Пеструхин, — не знаю, за какие такие заслуги вашему мужу квартиру оставили, это мы еще разъясним, кто в Моссовете его протежирует… ровал… разъясним, не думайте! А уж вас-то мы точно попросим съехать, да не попросим, а прямо скажем…